Снимались полотнища. Китайцы брали мешок, быстро подсаживаясь, подкидывали на спину товарища, тот крякал или взвизгивал и тоже слегка подсаживался. И серый мешок с голубой печатью и надписью «San Francisko Flloor»[4] плыл на его желто-грязной спине вверх. И вот уж целая вереница поплыла по обрыву, по трапу, на холм, на трап к амбару и в амбар, где чисто вымыто, где Егор и Сашка укладывают мешки муки на низкие подставки на свайках, под амбаром, чтобы не забрались крысы, — полотнища бересты…
Освободившись от ноши, китайцы трусцой спешили обратно, не теряя порядка, таким же гуськом. И опять каждый брал по мешку и опять присаживался, как приплясывал с ним камаринского. А уж первая лодка опустела, и гиляки ловко отогнали ее.
В полдень хлынул ливень.
— Ну, бабы, — пришел Егор, — кого хлебопеком? Печь готова, надо топить!
В новом доме набилось от дождя полно народа.
— Да, Анфиску поставить, — сказал Родион. — Они вон вернулись… Да просят лучше выпороть, а, мол, не надо выгонять. Пусть работают, согласны, говорят, на всякую работу, только не гоните.
— Да ты что это? — вспыхнула Татьяна.
— Как же она будет своими руками хлеб брать? — ответил Егор.
— Мало ли чего она берет! — сказала Таня.
— Ну и что же? — бойко ответила Ксения. — Каждая берет!
— Каждая, да не у всех. А эта и каторжных, и китайцев, поди, и зараза попадет…
— Тебе, Ксеня, быть хлебопеком! — сказал Егор. — Довольно людям есть сырые лепешки.
Теперь на прииске был запас…
Его должно хватить надолго. Если полтора фунта на человека в день.
— А народ все прет и прет, — входя, сказал Силин. — Говорят, люди на сто верст проникли по всей реке вверх и засыпали все берега балаганами. Полиция придет нас разгонять, как их разыскивать.
— Ты думаешь, скоро придет?
— Когда-то, конечно, придет. Станут шарить по ключам, по протокам… Люди идут, и мы не всех знаем. Откуда столько народа? У нас во всем Приамурье столько населения нет, сколько собралось здесь. Кто-то задумает же наш прииск присвоить, открыть компанию на паях. А ты бы, Егор, Гаврюшке сказал, чтобы гнал прочь бродяг… Пусть идут земледельцы, они не донесут, да и доноса побоятся.
— А я по дороге Андрюшку Городилова встретил, — сказал Федор Барабанов. — Он плачет, зачем вы его выгнали. Кто-то же должен спирт доставлять, пусть уж лучше он…
— Где же он попался тебе?
— В озеро прошел баркас читинца Ситинкова и торгует. Андрей живет у него на баркасе и пьет. Он металл проживает. Я подумал, Ситников давно мог бы его обчистить.
— Не только обчистить, но и в воду выбросить, — сказал Камбала.
— Если не будет убийств, грабежей и порядок установите, то мойте! — сказал николаевский окружной начальник Телятев, когда его старый знакомец Федор осторожно изложил ему намеками суть просьбы. — А я пошлю инспектора!
— Ни боже мой! — ответил Барабанов. — К нам не добраться!
— Тайно! — улыбаясь, сказал Телятев.
— Да к нам проезда нет… И так все идет в лучшем виде. Попы следят за всеми, и каждое утро молимся перед работой.
— Не врешь?
— Боже мой! Зачем бы… Отцу-то родному! Каждый хочет себе достатка, зачем же ссориться. Живем в согласье, как в монастыре!
— Если как в монастыре, то я, брат, слыхал, какие согласья у монахов! А монашки есть?
— Женского сословия нам не требуется. Моем семейно, мужья с женами.
— Обитель, словом… Дай еще два фунта, и мойте на полной свободе! — вытянув длинный бледный палец, сказал Телятев. — Но как только получу первое же донесение от полиции, так в два счета оставлю от вашей вольницы рожки да ножки…
— Ты, Федосеич, не жалеешь, что бросил участок? — спрашивал Егор у матроса, приехавшего вечером проведать, как живет его дочь.
Приезды старика всегда как праздник. И нынче долго засиделись.
— Так не жалко тебе? Они берут тут хорошо…
— Нет, не жалко! — отвечал Федосеич. — Чего жалеть! — добавил он, пожимая плечами. — Все равно… А они и так меня кормят чумизой, ханьшин мне дают. Я им фанзу караулю, поварничаю, я умею по-ихнему: пампушки на пару приготовлю, рис сварю…
Уже было поздно. Федосеич перекинул ноги через скамейку прочь от стола и закурил. Это означало, что собирался домой. Катя сидела за столом и с любопытством на него глядела. Если бы он всегда был так трезв. И рубаха на нем опять проносилась… Надо поехать завтра и все ему перестирать, перечинить.
— Ну, оставайся, сват, у нас в артели! — предложил Егор.
— Нет. Мы потому и дружны с тобой, сват, что редко видимся… Я поехал. Прощай, Катюшка!
— Тятя, я завтра приеду.
— Прощай, сынок! — сказал старик Ваське.
— Скучно ведь тебе с китайцами. А у нас артель, все свои…
Егору хотелось бы вытянуть матроса как из болота. Ему казалось, что живет он там плохо.
