— Нет, я к ним привык. Я в порту Кантоне у них был. Не раз. В Шанхае был. Еще Шанхая такого, как теперь, не было, только кое-где большие дома строились. У нас был лейтенант Римский-Корсаков, они его отравили хлебом, и он мучился сильно. Они шли по городу с мичманом и пробовали все. А другой лейтенант был с ним и помер от этого хлеба. Брат Екатерины Ивановны Невельской, жены адмирала. Я Катьку в ее честь назвал! Да, видишь, уж обеднели мы… Катерины Ивановны брат родной, еще мальчиком, служил у нас на конверте.
— Чего же ты с имя в артель пошел? Они и тебя отравят… — сказала Татьяна.
— Они видят, я сам себя травлю… Таких никто не травит, а хвалят все, мол, хороший ты народ, богатырь! Они не перечат мне. Пока у них силы нет, они старательные. А наберутся силы, тогда себя проявят… У них разный хлеб делают, катают такую здоровую раскатку, вроде на калачи, как кишка. Оказывается, на лапшу.
Егор подумал, что, видно, все же не сладко Федосеичу.
— Когда захочешь, приходи.
— Спасибо. Китайцы мне долю выделяют. У них ведь тоже разные люди, как у нас. «Они со мной чужие, и мне жить с ними не обидно! — полагал Федосеич. — А тут если меня попрекнут?» А китайцы сами опиум курят.
— У них тут есть?
— Как же! Хороший народ! Пьяниц не любят, а сами искурятся, высохнут, кожа станет как пергамент… Ну, я поехал. Прощай, моя Катюша, прощай, сынок, Василь Егорыч… Ну, Васька, Васька. Тебе бы во флот! Туда больше идут такие белые, с русой головой. Ты бы был матрос? Дослужился бы… Вот были мы в Южной Америке. Я тебе расскажу когда-нибудь… Приезжай ко мне на китайский лагерь.
— А Калифорния? — спросил Вася.
— А вот она, — показал Федосеич обеими руками. — Это все я видел прежде. Еще хуже! Золотая лихорадка называется… Только там товару-у! И людей не жалеют! Там не промахнись. Дети сироты остались во Франции, сейчас их привезли в Калифорнию, стали ими торговать. И каждого запутают, если кто не варганит. И закон тут же есть, и порядок. Называется свобода, и все грабят.
— Почему же французы детей продали? Там ведь нет крепостного?
— Революция была. Люди поднялись на восстание, свергать власть и богатых. Их, видно, всех убили, восставших. Тоже ищут справедливость, не хотят удавки. Сирот много осталось. Их закупили и повезли в Америку.
— У нас на старых местах в помещичьих деревнях торговали детьми.
— Да, это верно. Мы как-то на свое не жалуемся, упускаем. Генерал был Муравьев, всегда говорил нам, мол, что вы всех хотите учить и просвещать — научат, мол, и без нас, сами учитесь, а то темней всех сами, а все лезем других спасать и учить… Дураки!
— Не велят думать про себя, — сказал Егор.
Он любил рассказы Федосеича и его приезды.
Утром Ксеня выдавала свежий хлеб из пекарни. Она слышала вчера, что у Кузнецовых о чем-то говорили, но подбежать послушать не могла, нельзя было бросить печь. Сегодня, когда Федосеич приехал за хлебом, она не смотрела на него, помня его нахальство.
Батрак Микешка возвратился на свой берег и шел у всех на виду, отколупывая по кусочку от красноватого поджаристого каравая и уписывая за обе щеки.
— Что, Микешка? — спросил его Сапогов.
— Хлеб! — ответил парень и показал краюху.
Микеха кивнул на дымившуюся трубу пекарни. Вырос он сиротой в городе, попал в батраки, ел всегда черный хлеб, а нынче ему дали свежий каравай и не попрекнули. Работал он в артели с Никитой, с Очкастым, Терешкой, Котяем Овчинниковым и сектантом Кораблевым. Отчисления обществу шли с каждого. Ни думал, ни гадал парень получить даром хлеб.
Микеха пришел в шахту, отломил кусок и дал Кораблеву. Сектант варил себе пищу отдельно от артели и ел отдельно.
— В рот не возьму хлеба этого! — сказал ему Кораблев.
Все покосились на изувера. Работник он был хороший, но его не любили.
— В блуде сын его живет… Блудный хлеб! — пояснил Кораблев. — Блуд!
— Егор сказал, чтобы приехали с мешком на артель.
«Они это затеяли не зря!» — подумал Никита.
С мешком хлеба на плече шагал Федосеич.
— Пойду Азию к хлебу на дрожжах приучать! — весело кивнул он артельщикам и зашагал медвежьими лапами старого моряка, временами прыгая с рытвины на рытвину.
— Выпить бы достать! — сказал ему Очкастый, стоя с лопатой.
— Это завсегда можно… Не вредит…
— Я, может, достану банчок спирту и приду.
— Приходи.
— У меня за тебя болит душа! Что же Егор тебя не берет в свою артель?
— Он звал… Сегодня еще звал…
— А что же ты?
— Я не хочу сам. Там дочь меня укорять будет, пить не даст.
— Конечно, она гордость имеет. А это, что же, сама живет, а бросила отца китайцам! Выгнала она тебя! А Егор тоже хорош. А все говорят, что справедливый…
— Да он-то честный… Китайцы мне долю выделили. Они со мной чужие, мне с ними жить не обидно. «Че, мол, старик, твоя спи?» — спросят. А мне все равно… А Егор меня спросил бы: че, мол, ты опять спишь? Пьяный напился? Я бы обиделся. А китайцы — они сами опиум курят.
— А когда же свадьба? — спросил Советник. — Или не будет?
Федосеич мутно смотрел на него и не отвечал. Он икнул.
Очкастый улыбнулся.
— Ну, я пошел, — сказал он. — Никита ждет!
