«Да, я нарожала детей, род целый от меня, и я еще смогу не хуже тебя!» — отвечала Дуня и выбила дробь не хуже Катьки.
— Давай, давай! — сказала ей Катя холодно, словно вызывала ее на неравный бой.
«Нет, меня еще никто не наказывал!» — отвечала Дуня. И руки и глаза ее опять плели сети и заманивали кого-то. Катька разозлилась. И ей хотелось играть, дразнить и заманивать. Эта красавица была опытней ее, коварней.
— Это я учил! — сказал матрос. — Видишь, у вас так не пляшут. А ты, цыган, чего сидишь? Иди спляши.
— Я цыган, дорогой, а плясать не умею. Всю жизнь в деле, господа, и некогда мне плясать. Молодой был не плясал…
— Катька, давай еще… Андрюха, на, возьми гармонь, бери с рук, пущай они хлещутся не переставая.
И, не прерывая музыки, Андрей перехватил плясовые стоны с рук матроса. Гармонь заходила бойчей.
— Ог-о! — воскликнула Катька, и еще быстрей заходили ее руки и ноги, успевая отбить такт.
— Дава-ай! Покажи имя всем! Всей империи Российской! А я тоже плясать любил, — рассказывал уставший матрос. — А еще драться. Мы всегда старались с англичанами. Куда ни приди — они. Гонконг, Шанхай — они. В Индию нас не посылали из-за них. Они Индию берегут, не любят, если мы туда заходим. Суэц — их же! Капский мыс — везде! Другие не так дерутся, как они. Но их все же трудно раззадорить.
— А вот, говорят, у них бокс?
— Да, это появилось.
— Раскручивают кулаки?
— Нет, бьют с поворотом.
— И получается?
— Как же… Как пятак или свинчатка в руке. Он бьет и телом поворачивается. Ловко попадет, и уляжешься… Другой даст руку и подымет. Смотря какой характер… С ними надо быстро бить, пока он еще не опомнился.
Как дашь ему хорошую оплеуху со звоном, ну, паря, он вспыхнет, обозлится. Тогда пойдет. С ними-то всегда драться интересно. Придем в порт, если их суда стоят — хорошо. Ага, ребята, драка будет. При встрече стоим в почетном карауле, лицом к лицу. Они еще не поймут, чо мы такое… Катька, давай! Хлещи!..
— А че хорошего, — сказал Спирька, — моя же родная дочь опять загубит кого-нибудь.
— Разве она загубила? — спросил Егор.
— Только ты, может, еще не догадался, — ответил Спиридон Шишкин. — Кого загубит, кому жизнь произведет…
— А ну еще чуть-чуть побыстрей! — ласково сказала Дуняша, подбежав к Андрею.
Пьяные зрители начинали уставать.
— Ты играй, — сказал Федосеич гармонисту, — а я лягу под скамейку. Устанешь — разбуди, как на собачью вахту. Меня в сон клонит. Я до сих пор засыпаю не вовремя и все просыпаюсь. Жизнь моя разделена на вахты!
Он залез под лавку и захрапел.
— Гляди, ну, гляди, че они вытворяют… Вода бы не поднялась опять! — удивлялся Силин.
— Доказывают друг дружке! — сказала толстая баба с родимым пятном и ушла.
— Че-то, видать, не поделили!
— Чо нам делить! — воскликнула Катя и развела рукой широко, как пьяный мужик, и обхватила Дуняшу на лету и поцеловала ее. — Вот как любим друг друга!
И, разводя руками свои широкие платки, с открытыми волосами, в широких больших развевающихся юбках, они покружились вокруг друг друга, как две огромные яркие бабочки.
Федосеич, видно, подремал и вылез из-под лавки. Андрюшка играл с закрытыми глазами.
— Ты ужо спишь… Давай еще я, — сказал матрос.
Васька откуда-то вернулся, вбежал в дверь и кинулся в пляс… Илья соскочил и пошел ползунком.
— Хватит, бабы! Дайте нам!
— Пошел ты! — сказала Катя.
— Иди, иди! Сдохнете! Все равно не победите.
— Да, нашла коса на камень…
Дуня кинулась к Илье, Катя — к Василию. Ее разбирала досада. Она очень давно ждала Дуню и хотела видеть, что же в ней может всем нравиться. Васька ей показался сегодня растерянным. Он выбегал, выпивал или сидел, как филин, и хлопал ушами, когда эта красотка разговаривала с ним глазами и ногами.
— Без сердца она с тобой! Играла с дураком!
«Разве этого стоит Васька?» — думала она.
Катя и Василий вышли из дому. Шумел ветер, и шумела река.
Катерина отошла немного, разбежалась и, размахнувшись, ударила Ваську изо всех сил по уху.
— Ты что? — удивился он.
Она ударила его с другой стороны.
— Я тебе как дам сейчас еще раз…
— Врешь ты, Ксенька, что они в грехе живут, быть не может, — говорили утром бабы у пекарни, — она его вчера так хлестала! Видно, уж давно обвенчаны, не год и не два.
— Мало еще ему! — сказала Татьяна.
«Будет знать, как баловаться!» — подумал Егор.
— Тятенька, что к завтраку велите приготовить? — подбежала Катюша. — А как работу, будем ли седне начинать? Забой-то сохнет.
За сопкой из ущелья, как из трубы, несся дым на утихшую реку сплошными клубами. Солнца не было видно, только огненное пятнышко в небе, как пятачок.
Егор, Гуран и Сашка отправились в поход по приискам своей республики. По слухам, почти по всей реке теперь стояли шалаши и палатки.
Вода спа?ла, и целые деревья висели высоко в ветвях тайги. Там же остались коряги, рассохи. Весь лес в полосах пены. А на возвышенностях опять обгорелая сопка, болота, белый багульник, пойменный лес в свежей зелени, но среди разграбленной, разбитой наводнением природы вид его печальный. А на сухой высокой сопке опять все горит. У высокого тополя белеет балаган.
