Для начала разговора фраза прозвучала грубовато, принимая во внимание почтенный возраст собеседников, но ничего лучше и дипломатичней в голову не пришло. Плохо, что свидетели при его появлении замолчали и лишили возможности вклиниться в разговор, поддержать обсуждаемую тему. Даже дед с палкой, так бодро и обнадеживающе откликнувшийся на приветствие, и тот молчал. Слава богу, вспомнил.
— Я у вас был недавно, — добавил Вадим и повернулся к деду, — помните, Андрей Алексеич?
Столь почтительное отношение милицейского подполковника оказало воздействие на всю компанию, не только на деда. Знать, уважительный офицер, если по имени-отчеству помнит. А сам дед и вовсе расправил плечи, и обращение милиционера по имени-отчеству объяснил только тем, что в прошлый раз именно он дал оперативникам самые толковые сведения. Иначе подполковник вообще не запомнил бы старика, не то что отчество.
— Помню, мил человек, — важно уточнил дед, и на этот раз говорил нормально, негромко, — как же не помню? Не старый еще, из памяти, слава богу, не выжил. А у тебя, стало быть, новые вопросы возникли, коль опять приехал?
Догадливый дед, молодец. Главное, очень вовремя и очень кстати поинтересовался причиной, заставившей детектива приехать. Начало разговора получилось достаточно доверительным. Недаром вся лавочка притихла в ожидании. И притихла уважительно.
— Вы правы, Андрей Алексеич, — похвалил наблюдательного деда Ковалев и сделал это совершенно искренне, — и вопросы появились, и в квартире надо кое-что посмотреть.
Дед понимающе кивнул головой, оперся на палку. Видимо, не получалось держать бравую выдержку длительное время. Деду было лет восемьдесят, если не больше. Почтенный возраст. Богатый дед, если следовать утверждениям одной песни. Хм, мои года — мое богатство. Неплохо, если б так.
Дед молчал. Ждал вопросов. Видимо, он и мысли не допускал, что подполковник обратится за помощью не к нему, а к кому-то из присутствующих. На этот счет дед был спокоен, убежденный, что подполковник сразу раскусил, откуда ждать подмогу. От деда, откуда же еще. Пущай эти сороки убедятся, кто здесь самый авторитетный и вдумчивый. И пущай убедятся, что дед никогда первый на беседу не напрашивается и без нужды никогда не выпячивается. Ему это ни к чему, потому что толкового человека видно сразу и за версту.
— Я вот что хотел спросить, — начал Ковалев и на этот раз имя-отчество деда не назвал, чтобы не лишать его собеседников возможности высказаться, — не припомните, когда и где покойный Дзюба проводил свои отпуска?
Компания призадумалась. Бабушки негромко заворковали, припоминая, когда покойный сосед куда-то надолго исчезал, и соображая, был ли он вообще в этих самых отпусках. На «Цветмете», ясное дело, отпуска положены, но нынче время такое смурное, что любого работника могут в два счета лишить отдыха, заменив деньгами. Компенсировать. Нынче все отдано на откуп администрации, на ее усмотрение. Как директор решит, так и будет. А директор может и отпуска лишить, якобы в целях производственной необходимости, и на семидневную неделю перевести, и даже заставить работать не по восемь часов, как прежде, а по десять. А то и по двенадцать. Неспроста власти обсуждают такой закон. А с властью никакой профсоюз не справится. Да и есть ли он сейчас, этот профсоюз, а если есть, то под чью дудку пляшет.
— А на заводе-то что говорят? — вместо ответа спросил дед. — В отделе кадров должны записывать каждый шаг работника. Когда принят на работу, на какую должность, когда и куда переведен, какое наказание понес, какую награду или грамоту получил, когда в отпуске был, когда на больничном. Раньше, когда я работал, так было. Или сейчас ничего не записывают?
Ковалев хотел сказать, что на «Цветмете» все осталось по-прежнему, что отдел кадров завода фиксирует все трудовые вехи каждого своего сотрудника, и что у детектива имеется ксерокопия личного дела плавильщика, касающаяся и его биографии, и отпусков, но промолчал. Свидетелям его осведомленность ни к чему.
— Так оно и есть, — вмешалась в разговор бабуся в платке, — щас норовят без трудовых книжек на работу принимать. Моя внучка вон в палатке третий месяц торгует, а книжка чистая, никаких тебе пенсионных отчислений, никакого стажа не идет. Ей так и сказали: ежели пришла работать — работай, а ежели пришла стаж зарабатывать, то иди в другое место. И она не одна такая, любую палатку возьми, и везде такая картина. Беда прямо.
— Нашла что сравнивать, — поморщился дед, — завод, милая моя, не палатка. Палатка сегодня стоит, а завтра и след простыл, и никто не хватится. А завод куда денется? Молчи уж, если сказать нечего.
Совет деда бабуся восприняла как бестактный выпад в свой адрес, как оскорбление, и если при обычных обстоятельствах, без посторонних, подобные слова можно было пропустить мимо ушей, то в присутствии милицейского офицера давать себя в обиду не хотелось.
