Но отказаться от своего увлечения молодым красавцем Лейла не могла и сама удивлялась тому, что ей были так желанны их недолгие тайные встречи. О ее невинных свиданиях в ночном саду слуги рассказали родителям, и те уже обсуждали, правда, с большим сомнением, перспективы этого увлечения своей дочери.
На очередном свидании девушка прочла, уже не скрывая авторства, одно из своих стихотворений, написанное, кстати говоря, как результат наблюдений и над поведением за трапезой своего влюбленного слушателя:
Ни само это замечательное стихотворение, ни факт написания его прекрасной гиреевной не произвели никакого впечатления на душу молодого мирзы. Лейля смотрела, не скрывая иронии, на освещенное луной лицо сидящего на земле у ее ног воина и думала: «Он красив и силен, меня к нему тянет, хотя за его красивым лбом малоразвитый мозг. Что нам, женщинам, нужно?
Напишу стихи об этом…».
Юная царевна такие стихи написала, удовлетворилась самоиронией и больше не виделась с гостем из Кафы. Эти стихи до нас не дошли, они сгорели в библиотеке Бахчисарая, подожженной Минихом.
Камилл, нескромно, пусть и невидимо, присутствовавший на этом последнем свидании красавицы Лейли с воином-неудачником, знал, что эта юная гиреевна приходится ему далекой прабабушкой, и страдал от этого знания – он влюбился в прекрасную поэтессу.
Грусть не покидала его, когда он опять был в современной ему Москве. Он стоял летней ночью в темной комнате у открытого окна, вспоминая прекрасный сон о юной чингизидке.
Сон-то сон, а в подошве оставленных в прихожей ботинок между квадратиками протектора застрял и не вывалился маленький камешек красноватого оттенка – точно такой, какими выстланы были дорожки в том бахчисарайском саду.
У открытых ворот летней усадьбы мирзы Эсадулла-бея в селении Бадана остановилась небольшая группа всадников. Один из них спешился и, не входя во двор, громко выкрикнул по-татарски:
- Эсадулла-мирза! К вам пожаловали российские вельможи! Соблаговолите принять гостей!
Во дворе занимались разными хозяйственными делами слуги мирзы, и один из них, оглянувшись на прибывших, вошел в дом, чтобы уведомить хозяина. Мирза в белом чесучовом халате вышел на порог, и когда человек, держащий своего коня под уздцы, повторил ранее сказанное, хозяин велел слугам принять от прибывших коней. Вошедших во двор четверых гостей мирза встречал легким поклоном, стоя на широкой веранде. Кратким приветствием на татарском хозяин пригласил их в дом и усадил на низкие диваны. Толмач, судакский грек на службе российских властей, сообщил, что гости прибыли из Петербурга и у них важное предложение к мирзе.
Сразу же заговорил по-русски один из пришедших, в богатом, расшитом золотом камзоле, и толмач начал было переводить его речь. Но Эсадулла-бей остановил его жестом. В комнату вошли женщины, закрытые по глаза белыми покрывалами, поставили на низкие круглые столики подносы, на которых дымились маленькие фарфоровые чашечки с крепким кофе, белел в миниатюрных вазочках мелко колотый сахар, на серебряных тарелочках лежало печенье курабие, высились венецианские бокалы с холодной родниковой водой.
- Бююрыныз, - произнес хозяин, указав жестом на угощение. – Угощайтесь.
Русский в золотом камзоле опять начал говорить, и толмач вынужден был переводить его слова.
- Русские вельможи пришли к мирзе просить его поступить на службу к их царице, - успел сказать грек, но хозяин опять остановил его и персонально обратился к нетерпеливому гостю:
- Бююрыныз, бейим! – и сам взял в руки чашку с кофе.
Гость, кажется, понял, что процедуру гостеприимства нарушать нельзя, и потянулся к угощению. Толмач, обменявшись взглядом с хозяином, разъяснил гостям, что глоток холодной воды после глоточка горячего кофе создает особо приятные ощущения. Гости оживились и стали обмениваться мнением по этому поводу. И печенье курабие петербуржцам понравилось.
Наконец можно было приступать к разговору о причине визита высоких гостей. Толмач представил всех троих прибывших, хозяина им представлять не было нужды – знали к кому ехали.