Взволнованный тем, что приключилось с ним в эти мартовские ночи, Камилл не мог оставаться в Москве. Он понимал, что надо побывать на местах событий, увиденных им в ночных видениях - может там откроется ему их смысл?
Только в конце мая он сумел отправиться в Крым.
По прибытии в Симферополь он сразу же пошел на стоянку междугороднего троллейбуса. Камилл и прежде достаточно хорошо знал крымский берег от Феодосии до Алупки. Теперь же в его памяти отчетливо выступала топография местности, запомнившаяся ему при его полете над побережьем в странном сне. Приобретя билет до Ялты он, однако, попросил водителя троллейбуса высадить его в Кызыл-Таше, ныне пребывающем под кликухой «Красный Камень». Выйдя на шоссе, он пошел вниз по склону к мысу Аю-Даг, присматриваясь, не застряли ли за спиной Медведя клочки белого тумана – как тогда. Он спустился к нависшим над морем скалам и стоял теперь у правого бока чудовищного зверя, опустившего голову по самый загривок в соленые волны. Именно на этом месте в том далеком прошлом, привидевшемся ему, стоял старый Корр рядом с сооруженной из тяжелых древесных пород метательной машиной – гигантским арбалетом, заряженным стрелой с бронзовым наконечником. Так же, как и тогда, сырой ветер с моря нес особый, присущий только Черному морю запах широкого водного пространства, его таинственных глубин, и этот запах тревожил душу, манил туда, где рождается этот запах и откуда нет возврата в мир солнечного света.
Погружаясь в атмосферу давних тысячелетий, припоминая лица и слова своих давних предков, слова незнакомые, но вдруг становящиеся понятными, простоял Камилл над крутым берегом, вглядываясь в ясную сегодня морскую даль. Затем он направился направо к пологому спуску к морю, где в былое время намеревался высадиться со своими сорвиголовами Большой Фока, и где дерзкого пирата поджидало суровое таврское воинство.
Неподалеку торчали из белых кружевных оборок набегавших волн две скалы, именуемые Адалар. «Наверное, их тоже нынешние жители Крыма переименовали» - подумал Камилл, шагая неторопливо по галечному пляжу, на котором нынче хозяйствовали одни только птицы. Часто-часто взмахивая крыльями, торопливо, будто боясь сверзиться на землю, перелетали с места на место голуби. Плавно парили чайки, временами садясь на каменистый пляж и что-то съедобное находя среди камней.
На склоне показались невзрачные, крытые старой татарской черепицей домики, приземистые, но еще крепкие, ибо были сложены приморскими рыбаками из массивных блоков ракушечника. Однако заборы, окружавшие небольшие дворы, обвалились, видно новые хозяева не удосуживались их укреплять. Взору идущего вдоль пляжа человека был открыт несложный быт какой-то поселившейся в ближайшем к морю жилище семьи, и Камилл видел, как пацаненок лет восьми возился с кошкой, а мужчина в обвислой зеленой майке ловил петуха. Женщина, повязанная по глаза белой холщовой косынкой, не переставая полоскать белье, что-то кричала, заглушая паническое кудахтанье обреченного петуха.
Камилл обратил внимание, что белье женщина полоскала в круглом плоском тазу с невысоким бортиком. Такой таз называется у татар «леген» и делали его медники крымских городов, выковывая из одного цельного куска меди. Медники звались по-татарски «бакырджи» и проживали в городах в своих отдельных звенящих районах, называемых «бакырджи маалеси», и особенно славились бакырджи из Карасубазара. Теперь династии крымских медников, как и других ремесленных цехов, разрушились, исчезли…