Каждый крымский татарин – и старый, и молодой – при этих мыслях, навеянных своими воспоминаниями или рассказами старших, оказывается полностью захваченным чувством неотомщенного горя, чувством причастности к судьбам всех своих соплеменников, единением с крымской землей, с крымской историей. Нет, не восхищение майскими ландшафтами крымского нагорья охватило Камилла! Он будто бы ощущал всех предков своего народа, когда-либо проходивших вот между этими камнями, наблюдавших неспешный полет горных орлов над невидимой отсюда вершиной, любовавшимися вот этой высокой скалой, красиво выделяющейся на фоне бирюзового неба.
Горные дороги эти никогда не были многолюдными, но протяженным было время, вместившее в себя множество людских поколений. И такое наслоение веков и тысячелетий создало Камиллу, потомку всех племен, когда-либо населявших эти горы, ощущение того, что сейчас он не один на этом склоне, а окружен сотнями мужчин, женщин, детей, счастливых в своем неведении будущей горькой судьбы своей родины.
Луговая тропинка, между тем, оборвалась перед стеной зарослей кизила, фундука и дикой груши. Камилл стоял, осматриваясь, в надежде найти проход в плотном переплетении ветвей. И он увидел этот проход, который по мере приближения к нему становился шире. Да, скрытая тропа, о которой упомянул его братишка, открылась ему, и он пошел по ней. Камилл вспомнил об упомянутом малышом бронзовом кольце и, приглядевшись, действительно различил на покрытой наростами разноцветных лишайников поверхности возвышающейся над округой скалы потемневшее большое металлическое кольцо, неведомо кем и неведомо для чего притороченное здесь. Пройдя с десяток шагов, он обернулся – не закрывается ли за ним проход в этой чаще? Нет, расширившаяся тропа, на которой солнечные лучи, пробивающиеся сквозь невысокую крону горных крымских деревьев, оставляли неподвижные блики, не давала повода для беспокойства.
Какая встреча ожидала его впереди?
Он оказался в местности, где лесные заросли закончились и громоздились скалы, окруженные высокими травами. Теперь он шел наугад, по наитию. Он обошел большой плоский черный камень, поверхность которого была покрыта маленькими и большими спиралеобразными рисунками – наверное, это были следы окаменевших древних подводных кораллов. Не удержавшись, он провел рукой по шершавой поверхности камня. И в этот момент он явственно услышал многоголосое ржанье конского табуна. Холодок от мистического страха пробежал по его спине. Он остановился и взглянул на сияющее в небе солнце. «Вроде бы призрачные кони, о которых рассказывал Керим, балуются по ночам» - подумалось ему. Однако ржание табуна ему не послышалось, оно было въяве. «Как же так?» - Камилл опустился за камнем на корточки и тревожно оглядывался. «Да, сейчас яркий день, но где-то эти голубые мустанги укрываются же в горах?» - эта мысль отнюдь не была успокаивавшей.
Но с другой стороны, рассудил Камилл, он здесь по чьему-то доброму призыву. Поэтому вряд ли эти призрачные кони, даже если он набредет на них, причинят ему вред, не так ли?
Эти рассуждения несколько успокоили его, и он поднялся на ноги и уже хладнокровно огляделся. Дальше его путь к загадочной встрече мог проходить только по некрутой кремнистой осыпи меж двух обточенных ветрами белых скал. «Здесь, несомненно, конец моего пути» - подумал он, и, вспомнив последние абзацы таинственной рукописи, улыбнулся: «Я, пожалуй, тоже не останусь здесь, а вернусь, чтобы еще разок прокатиться по жизни». И он смело пошел по осыпи вверх.
Обойдя скалу, Камилл увидел за ней вход в пещеру и сидящего перед входом на толстом войлочном ковре улыбающегося старца, хрупкого и длиннолицего. Редкая белая борода спускалась на его грудь, одет он был в застегнутую до шеи серую рубаху из плотной ткани, поверх которой надета была шерстяная безрукавка. Это был старик-отшельник, рассказ о котором Камилл слышал от своей бабушки еще в далеком детстве.
- Отур огълум, - произнес старик чистым высоким голосом. – Садись, сынок.
И указал на брошенные на войлок подушки с истертым золототканым рисунком.
Камилл приблизился к старцу и, наклонившись, взял кисть его правой руки для поцелуя. Затем, не произнося ни слова, сел на указанное ему место.
Пахло свежим сеном и какими-то травами. Камилл огляделся. Внутри широкого входа в пещеру видна была кладка из камней – там было жилище старика-отшельника. Под сенью пещеры у стены стояла поленница из аккуратных маленьких брусков. Рядом с местом, где сидел старец, краснели в большом бронзовом мангале горячие угли. Старик поставил на стоящий над углями треножник джезву на длинной ручке и обратился к гостю.
- Я Эвлия Хаджи, - произнес он ласково. – Я пригласил тебя, чтобы ты смог задать мне вопросы. А я отвечу на те из них, на которые имею право отвечать.
- Я знаю о вас, почтенный Эвлия Хаджи, - наклонив голову, вымолвил Камилл, потом поправился: - Народ помнит о вас, дорогой Ходжа.
- Надо, чтобы народ наш не забывал о Всевышнем, - мягко отвечал Ходжа, - а я лишь служитель Его.