У моряков были автоматы и гранаты, и они, подпустив мотоциклеты с колясками поближе, открыли по врагу прицельный огонь. Сразу же, до того, как немцы успели соскочить с сидений и залечь, около десятка оккупантов остались лежать на дороге и на ее обочине. Но подходили военные грузовики, из которых высаживались солдаты в черного цвета мундирах, и вскоре склон горы был охвачен вражеским полукольцом.
Бой шел часа два. Из пещеры хорошо было видно, как от разрывов брошенных моряками гранат разлетались в стороны тела вражеских солдат. Каждый такой взрыв, каждый удачный выстрел, после которого вражеский солдат откидывался назад или утыкался лицом вперед, мальчики в пещере встречали радостными криками. Но и немцы швырялись гранатами, и у них не затихали автоматы, и когда падал пораженный матрос, горестный возглас женщины был громче ребячьего крика. Но матрос поднимался, вновь брал автомат, вновь бросал здоровой рукой гранату в поднявшихся в цепь вражеских автоматчиков…
Немцы и во время боя и потом уже все поглядывали на расщелину на склоне, но поленились подняться до нее. Хорошо, что не имелось в те времена у немцев огнеметов «шмель», а не то зафугачили бы в пещеру заряд и было бы как в Беслане.
Наши морячки насмерть поразили не менее трех десятков вражеских солдат и офицеров и еще больше раненных отвезли санитарные машины. Тела своих убитых немцы сложили рядком у подножия горного склона, и подъехавшая к полудню команда похоронила их всех на другой стороне дороги. Тела же наших краснофлотцев немецкие офицеры осмотрели и оставили лежать на месте.
Все это женщина и дети безмолвно наблюдали из своего убежища.
Весь день в сторону Севастополя шли немецкие грузовики орудия и танки.
Когда стемнело мать и трое мальчишек вернулись назад в свою деревню, из которой наша пехота ушла во время боя, проведенного героями-краснофлотцами. Немецкие солдаты тоже побывали в деревне, обошли все дворы, но не задержались в ней, а в стороне моря усилился грохот боев.
На рассвете следующего дня несколько сельчанок с лопатами добрались до склона, где лежали наши ребята и захоронили их. Над могилой дядюшка Иззет прочел, как полагается, молитву.
Немцы заняли весь Крым, кроме Севастополя, который был недалеко от деревеньки Гулим, поэтому гул боев долетал до гулимцев и они вынуждены были к нему привыкнуть. Вскоре в деревню прибыли немецкий офицер и солдаты в сопровождении двух новых русских чиновников. Собрали всех жителей на площади перед бывшим правлением колхоза. Пришел и Степанов, которого там же и назначила новая власть старостой. Помощником ему хотели поставить Иззета, но тот преувеличил свою хромоту и отказался.
- Болар чул тутаджагъы ёк! – говорил Иззет дома жене и сестре, боязливо намекавшим на возможное преследование со стороны оккупантов, которое может возникнуть из-за отказа с ними сотрудничать. – Цена этой власти драная тряпка!
На военных дорогах многое случалось.
В 42-году немцы начали решительный штурм Севастополя. В эти месяцы немецкие автоматчики повели от моря вглубь Полуострова вереницы наших пленных. Вели их из боя, и здоровых среди них не было. Легко раненные мужики шли, исподлобья оглядывая округу, не задерживая взгляда на стоящих у деревенских околиц женщин и детей, и была в этих взглядах какая-то задумка. Отягощенные тяжелыми ранениями плелись не думая о побеге, а если и оглядывали округу, то скорее как бы прощаясь с белым светом. Но были и вовсе обессиленные, которые не имели мочи даже желать быть пристреленными – таких волокли под руки их товарищи, сами выбиваясь из сил.
«Шнель! Шнель!» - как-то даже без злобы кричали автоматчики, иногда поддавая ногой вываливающегося из нестройной колонны красноармейца. Краснофлотцев среди пленных не было, морячков наших немцы в плен не брали…
Женщины у обочины плакали, дети растерянно смотрели на тех, которыми недавно гордились, о которых пели песни.
Те, чей дом был неподалеку, убегали и возвращались с чем-нибудь съедобным. Немецкие конвойные орали, но не особо мешали детям передавать тяжело бредущим нашим мужчинам еду, которую большинство сурово отказывались брать – «ешьте сами, пацаны».