- И к примкнувшим к ним славянам-предателям, - как заводной настаивал Огневой.
Сегодня был плохой день для Нюркина-Огневого – то ли плохо спал, то ли разразившаяся накануне вечером магнитная буря на него подействовала. Многократно повторяемая маниакальная фраза стала всем надоедать, и, несмотря на его замечательную русскую фамилию, присутствующие, особенно те, кто не общался повседневно с московским гостем, с неприязненным удивлением стали поглядывать на него.
Мы-то знаем, что он имел в виду таких «продавшихся татарам личностей», как доктор Светлана, а его крымские собеседники не понимали настойчивости московского гостя в приобщении к татарской проблеме славян.
Так или иначе, но местная власть приняла свое решение.
После совещания друзья-соратники отправились в ресторан, в отдельный кабинет.
Сначала разговор шел о разных несущественных делах. Потом, после дружеских тостов, почти лишенных подхалимажа, стали хвастаться успехами своих детей. Потом о женах говорили с легким юмором и плавно перешли к бабам вообще. Неженатый Нюркин молчал, когда речь шла о чадах и о законных супругах. О бабах вообще он тоже молчал, ибо, как не был он пьян, но секретную информацию не разглашал, а отношения с женщинами у него все были секретные - горел наш герой на работе.
Но когда вконец захмелевшие чекисты стали выплескивать накопившуюся в их душах неприязнь к нарушившим их спокойный быт татарам, то Нюркин встрепенулся, засунул руки между ног и то и дело вставлял:
- И примкнувших к ним предателей-славян! И к примкнувшим к ним предателям-славянам!
Если во время заседания офицеры терпели этот дурацкий долбеж, то тут, на свободе, ярость против этого москвича начинала закипать всерьез. И неизвестно, в каком виде эта ярость выплеснулась бы, но начальник управления, умный и опытный мужик, заметил озлобленные оскалы на лицах некоторых коллег.
И когда Нюркин в который уже раз настойчиво произнес свое «И примкнувших к ним славян-предателей», начальник перегнулся за столом к нему.
- Леша, - сердечно вымолвил он, - не настаивай на примкнувших к татарам славянах. Ты понимаешь, наша игра не допускает, чтобы русские люди сочувствовали татарам. Даже если есть такие, то не надо об этом говорить понимаешь? Ты меня понял?
Но принявший тут же очередную чарку Нюркин уже ничего не воспринимал.
От середины июня до середины лета ровно одна неделя, и эту неделю тоскующий Камилл вдруг решил провести в Ленинграде.
Билет он смог достать на дневной поезд с удобными мягкими креслами. За окном пробегали поначалу хорошо знакомые, преимущественно березовые ландшафты Подмосковья. День был солнечный, воздух был прозрачен, луга и перелески отлично просматривались.
Березы, березы, березы… Бледные болезненные создания, порождения ледниковых веков. Осины издали кажутся более основательными, но они и того хилее – древесина как труха.
Камилл вспомнил высокогорье Памира и Тян-Шаня - и там белые березы подобны нематодам, обитателям подземных водоемов. И тяготеют они к подножью ледников и снежников. А ниже – мощная арча, великолепные ореховые рощи.
Но как великолепны дубы Орловщины, грабы Закарпатья! Их темно-зеленые, полные жизненной силы кущи одним своим видом даруют здоровье и энергию. У несчастных же берез блеклые листья с бледной изнанкой вызывают жалость. А подует ветер – скрипят, болезные, жалуются. А дубы выдерживают ураганные ветры, только гудит крона.
Но некоторым нравятся и березы:
За Тверью пошли по большей части сосны и ели, которые своей строгостью были более по нраву Камиллу.
Поезд прошел через мост над полноводной рекой. «Это Волхов» - сообразил Камилл, вообще-то плохо знающий заволжскую географию.
Устали глаза. Камилл закрыл их и незаметно ушел в короткую дрему. Проснулся он от страха: ему привиделся бородатый старый человек, беззвучно шевелящий губами и жестикулирующий длиннопалыми руками. Пока Камилл соображал, почему этот вроде бы вовсе и не страшный седой человек его напугал, поезд уже вошел в черту городских кварталов.
Вот и Московский вокзал, троллейбус уже идет по Невскому, везет Камилла к гостинице Европейской, в которой привык останавливаться наш доктор наук.
Закусив в кафе второго этажа, Камилл не преминул возможностью полюбоваться видом на Неву и крепость с Адмиралтейской набережной, заполненной по случаю белой ночи толпами гуляющих. Но дала себе знать усталость от долгой поездки, и он вернулся в гостиницу.
Наутро Камилл, следуя давно заведенной им традиции, отправился в Эрмитаж.