Эрмитаж… Как войдете, так сразу направо Лестница. Да, Лестница с большой буквы! Это вам не Площадь Испании и не Одесса - это мрамор, порфир и золото, это скульптуры искуснейшей работы из каррарского камня! Ах, что это за скульптуры, что за формы у ныне безымянных красавиц! Подобных красавиц ножки не ступали на пресловутые ступеньки Каннского фестиваля! Да, умели выбирать короли и императоры красивых фрейлин и не скупились на затраты, чтобы увековечить их тленную красоту в прекрасном вечном камне! Взирают на вас, поднимающегося по широкой Лестнице девицы! - и сверху, и снизу, и слева…, нет, слева мальчики, а справа опять девицы, и какие!
Идете дальше, и все выдержано в таком же великолепном стиле, все выполнено с чувством меры. Но что это? В зале высится монстр, карета-монстр, вес не менее десяти тонн, высота колес метра два! Такую махину не сдвинут с места и тридцать две лошади, а если и сдвинут, то далеко не провезут – эдакое творение достойно только быть поставленным рядом с Царь-пушкой, которая не стреляет, и Царь-колоколом, который не звонит. Эта Царь-карета изготовлена где-то в Европе по заказу одного из фаворитов русской императрицы. Говорят, есть люди, которые, преодолев просторы океанов, посещают Петербург, чтобы поглядеть именно на эту карету, а еще на павлина, точнее на часы «Павлин» - золото и прозрачные камни под большим стеклянным куполом. И «Павлина» этого, такого великолепного, тоже, оказывается, купили для императрицы - шикарная вещь, честно. Вообще-то, правду говоря, главный в этом «Павлине» петух, именно он голос подает и извещает о времени, павлин же только хвостом крутит, но он крупнее, и золота на него больше израсходовано. Обычное дело…
Вот длинный коридор, увешанный шпалерами – это такие огромные ковры с изображениями пейзажей или битв, вытканные из цветных шерстяных ниток. Интересно, конечно, хотелось бы подробно их рассмотреть, но время подгоняет, поспешим мимо.
Вот коридор, где выставлены русские цари. Много их, но поглядите внимательно на эту семейку, вышедшую на конную прогулку: великий князь Павел, сын убиенного Петра, а рядом с ним сыновья его. Тот, что справа, Александр Павлович, который вскоре укокошит своего папашу руками сподвижников. О времена, о нравы! Мимо, мимо!
В Эрмитаже нет картин русских художников, которые появились таки в XIX веке, здесь только зарубежные авторы. Если повезет, то можно сразу попасть в залы великого Рембрандта.
– пусть вас не оттолкнут эти строки француза Бодлера, который вообще отличался способностью сгущать краски. Обратите внимание на «внезапным лучом освещенные лица». У великого Рембрандта нет случайных персонажей, каждое лицо полно значений и несет свою смысловую нагрузку. Каждый значительный художник передает состояние героев своих картин через глаза и губы, через наклон головы и положение рук, но Рембрандту это удается лучше, чем другим.
Мой хороший знакомый сетовал на притворство людей, созерцающих с восхищением Джоконду Леонардо да Винчи. «Ну, молодая женщина, есть много красивше ее. А улыбка – что улыбка? Можно любою красотку сфотографировать, и улыбка будет более выразительная!». Я попытался ему растолковать, что да Винчи запечатлел столь мимолетное выражение лица Моны Лизы, что хоть сделай десять тысяч фотографий – подобного не зафиксируешь, да и не на каждом лице появляется такая тонкая улыбка. «И это на обычном холсте, обычными красками и своей, что не говори, человеческой рукой!» - пытался я объяснить причину восхищения людей мастерством Леонардо.
Можете ли вы по своему желанию наблюдать моментальное выражение лица изменника в миг разоблачения? Или такое же быстротечное выражение на лице человека, который ждал поощрения за свое действие, но вдруг узнал, что за это действие его ждет наказание? А великий Рембрандт конструировал на холсте такие ситуации и очень точно передавал мгновенное настроение каждого персонажа - у каждого свое, проистекающее из его предыстории.
Вот чем в первую очередь восхищаются умеющие «читать» живопись люди.
После Рембрандта смотреть Рубенса надо для того, чтобы убедиться в том, что и в нетрагических сюжетах можно вполне замечательно изображать человеческие характеры, а также живописать колоссальное, присущее человечеству жизнелюбие. Тот же Бодлер по поводу Рубенса написал так: