— После инцидента с Бенито я настояла на том, чтобы ты был взят под особый контроль. Мишель поддержала без вопросов. И тебя поставили в список охраняемых объектов.
— Это как?
— Как-как! Как объект, которого мы охраняем, как еще! — вновь воскликнула она, намекая на мою непроходимую тупость. Я скрипнул зубами. — Мы же не только Лею охраняем и ее детей. У нас в списке объектов больше тридцати человек. К некоторым, вроде членов королевской семьи, прямой ветви, приставлены группы, некоторыми занимается только дворцовая стража, а мы лишь сверяемся, некоторых пасут безопасники Алисы. Но в случае чего реагируем мы, и постоянно с этими структурами синхронизируемся.
Так и тебя поставили на мониторинг, «снабдив» несколькими жучками. Не пытайся, не найдешь, — усмехнулась она, видя, как я начал себя ощупывать.
— Спасибо! — я недовольно хмыкнул. — И на что ориентированы жучки? Координаты? Прослушка? Видеообзор?
— Все.
Я закашлялся.
— То есть как «все»?
— Ты тупой, не знаешь, как это «все»?
Я непроизвольно сжал кулаки
— Вообще-то знаю! И что, вы следили, как я ем, купаюсь, в туалет хожу?
— Нет, мы следили за твоими координатами, периодически проверяя аудио и видеовыходы, на всякий случай. И когда твои координаты начали удаляться от школы в сторону дома одного из ключевых криминальных авторитетов планеты, и видео, и аудио были включены.
Да, можешь не спрашивать, я слышала все, что сказал тебе Виктор Кампос.
— И как тебе то, что он сказал?
Она равнодушно пожала плечами.
— Он слишком романтизировал преступный мир. Поверь, в нем нет ничего такого, за что стоило бы к нему тянуться. Это мир грязи, подлости и жестокости.
— Это клан, Хуанито, — подобрала она слова после небольшой паузы. — Клан, который занимается тем, чем неприлично заниматься приличным людям. Им, преступным кланам, достались отбросы, объедки пиршества, которыми не могут позволить себе заниматься достойные люди, контролирующие жизнь планеты. Проституция. НЕЗАКОННАЯ проституция, — уточнила она и ухмыльнулась, вкладывая весь отвратительный смысл в это слово. Ведь осталось не так много вещей, которые были бы незаконными на Венере, этой цитадели разврата по земным меркам. — Работорговля. Наркота. Торговля редкостями. И, разумеется, контроль над трущобами, который никто не сможет осуществить лучше структуры, работающей «снизу».
Как видишь, мафия Венеры — это сборище грязи, в которой нормальный человек не может не утонуть.
Она помолчала.
— Да, там крутятся большие деньги, достаточно большие даже по меркам планеты, здесь Кампос не наврал. Но нужны ли они такой ценой? Да и выйти из бизнеса, чтобы спокойно потратить их, проведя остаток жизни где-нибудь на Ямайке или Гаити невозможно. Это до конца жизни, Хуан. И маловероятно, что жизнь окончится в постели от старости.
Я непроизвольно сглотнул подступивший ком. Я все еще находился под впечатлением от обаяния этого человека, Виктора Кампоса, довольно харизматичного сукиного сына (тьфу, прицепилось), поэтому не мог рассуждать здраво. Пока не мог. И слова Катарины вылились, как отрезвляющий душ.
— Еще в одном он прав, — продолжила она. — «Семья» — это власть. Естественным путем ты так высоко не взлетишь. И если не боишься обагрить руки чужой кровью, а совесть чужим страданием, можешь смело принимать предложение.
Я усмехнулся.
— Я почему-то ждал от тебя чего-то подобного, именно этих слов.
— Это не слова, это факты, мой дорогой. К нам ты не вернешься, ты для этого слишком красиво хлопнул дверью, но жить по-старому, являясь отбивной для кого-то, как в прямом, так и в переносном значении слова, не захочешь. Это шанс для тебя, малыш! Хороший шанс! В жизни такие выпадают редко!
— То есть ты все-таки думаешь, что я приму его предложение? — усмехнулся я.
Она пожала плечами.
— Мне все равно. Я защищаю тебя от него, пока тебе угрожает опасность. Потому, что во многом она угрожает из-за моих плохо обдуманных поступков. Это позиция корпуса — мы не бросаем своих. До всего остального мне нет дела.
— Не бросаете? — заметил я, вкладывая в голос всю возможную желчь. Она усмехнулась и кивнула.
— Да. Мы можем прессовать своих, в воспитательных и любых других целях. Мы наказываем за проступки, очень строго, невероятно строго! Но все это внутри, не вынося сор за порог бело-розового здания. В большом же мире своих мы не бросаем и вытаскиваем из любой передряги. Это тоже один из столпов, на которых держится корпус телохранителей. И пока он стоит, незыблемо и нерушимо, у нас будут конкурсы по двести-триста человек на место.
Я задумался, откинувшись на спинку. Да, все не так просто.
Какие у меня есть факты?
С одной стороны бесчеловечное отношение, унижение, неуставщина, жуткий прессинг. Но с другой — защита своих. «Мы накажем за проступок, но сделаем это мы сами». Что-то в таком духе. И то, что я еду с ней в машине — подтверждение этого лозунга. Меня не бросят.
Я все еще могу вернуться?
Не знаю. Она оговорилась, что за меня просили. То есть, если бы такой возможности не существовало в принципе, они бы не просили. Значит, существует. Но…
