Говорят они все на службе императорской гвардии. В смысле, преподаватели скользких дисциплин, промывающих юным не сформировавшимся морально и духовно созданиям мозги с целью добиться послушания в будущем гнилой кланово-монархической системе власти. Пишут докладные, выискивают недовольных, потенциальных противников режима на ранних стадиях. Это не так страшно и достаточно безболезненно, жесткого прессинга со стороны ИГ не заметно (ну в школьном обществе и среди студенчества по крайней мере), но на заметку возможных будущих клиентов чекисты берут именно на этой стадии. И когда из хулигана формируется настоящий диссидент, несущий власти угрозу, выясняется, что на него уже имея багаж компромата. Удобно!
Я вновь набрал побольше воздуха и начал нести бред, в который никогда не верил, но которым до момента встречи с Бэль не заморачивался. Я ведь не собирался становиться противником власти (как, впрочем, и ярым сторонником), не собирался нудно бороться за что-то там возвышенное, и даже националистом, по стопам деда, сосланного на Венеру из фактически оккупированной много лет назад Большой Польши, становиться не спешил (какой с меня националист с такой-то латинской рожей!). А посему, какая разница, что говорить? Главное понимать, что это бред, а я понимал.
Но сейчас, после тренировок на износ, после ныряния в сферы общества, куда в иных обстоятельствах мне заказана дорога, вдруг стало не по себе. Появилось… Какое-то неуважение самим собой, что ли. Получается, я пресмыкаюсь, и делаю это в угоду «красноперой» «имперской» мрази?
Останавливало лишь то, что мне это не нужно. Это не моя война, у меня нет цели, выпендриваться в поисках истины. Да и перед кем ее доказывать, перед стадом под названием «сто вторая группа»?
— Западная модель интеграции отличается от Восточной излишней демократичностью. Классический пример — Западная Европа середины двадцать первого века. В этой модели интегрирующие субъекты, имеющие разные размеры, численность населения и уровни экономического развития наделялись равными правами, что влекло к постоянному внутреннему антагонизму, бюрократизации системы и отсутствию возможности оперативного реагирования на внешнеполитические и внешнеэкономические вызовы. Несмотря на открытые границы, создать при такой модели единое культурное пространство, по примеру России, способное вобрать в себя территории и подавить сепаратизм, невозможно, что и явилось главным фактором гибели Европейского континента.
— И как же избежать этого? — довольно улыбнулся препод. Похоже, он принял меня за кого-то, по интеллектуальному уровню напоминающего Эмму, и я его удивил.
Я деловито пожал плечами:
— Разрушить систему, иначе никак. После провала военного переворота, когда радикальные неонацисты попытались силой объединить страну, Европа оказалась обречена и пала в Третьей Мировой без единого выстрела. Или насильственная более тесная интеграция, или распад — третьего не дано.
Преподаватель бегло кивнул — сойдет.
В общем то, что я озвучил — не совсем бред, кое-чему нас все же учат. Но это редкий пример истины, для убедительности лжи. Подумаешь, падение Европы! Чуждой ненавистной культуры! Гораздо интереснее подход к проблеме такой страны, как Россия, которая веками восставала из пепла и расширялась, но не давя врагов, а ассимилируя их в саму себя. Россия выжила в Третьей Мировой по причине неучастия, слабости, решала в это время внутренние задачи, но затем пошла в гору и вобрала в себя все отпавшие за век до этого территории, а заодно и некоторые другие, плохо лежащие в послевоенном мире. И несмотря на национальную пестроту страны, ей не грозит никакая гражданская война, разве что на идеологической почве.
Латинос же, так кичащиеся своим гребанным единством, не решили своих проблем и за четыреста лет. Но государственная линия не позволяет говорить об этом. Как же, «наш строй — самый лучший, а все враги — дебилы!» Это главная идея сего предмета, из-за которой я его ненавижу всеми фибрами души!
— А что с Восточной моделью? — оживился препод.
Я взял себя в руки и подавил иронию. Мне это не надо! Не надо, Хуанито!
— Перед Латинской Америкой на рубеже двадцать первого и двадцать второго веков встали важнейшие задачи, такие, как борьба с новыми, появившимися после Войны союзами сверхдержав, и колонизация космоса. Решить их можно было только вместе, объединившись фактически, а не голословно, как это сделала за полвека до этого Европа. Но в отличие от Европы, разница в экономической мощи и численности населения разных частей континента была в разы больше. Такие страны, как блистательная богатая Бразилия и нищий Эквадор не могли в принципе иметь равных прав, хотя многие этого хотели.
Я усмехнулся. Преподаватель тоже. Кажется, я ему понравился и бить не будет. Напрасно так грешил на него вначале занятия — нормальный мужик. Ладно, продолжим.
— И какие существуют способы добиться такого невозможного равноправия de facto? — опередил меня «нормальный мужик».
Я прокашлялся:
