На лице Катарины играло недоумение. Не трагедия, не растерянность, но недоумение. То есть он в своем праве. Она найдет управу, как же иначе, подключит всех, кого можно, однако этот раунд не за ней. Ее растерянное лицо было мне как бальзам на душу, каюсь, но проблема имела и иную, более важную сторону: корпус не всесилен. И над этим стоило задуматься.
Я верил в обратное, потому, что знал, что это так. Может королева и марионетка в чьих-то руках, но в повседневной жизни в стране, скованной вековыми цепями традиций, ей позволено многое. А все, что позволено ей, можно и им, ангелочкам. Так я считал до сего дня, а вместе со мной и вся планета.
Тут же я пришел к еще одному выводу. Какой-то вшивый офицер гвардии, следователь, ставит палки в колеса офицеру корпуса? Телохранителю королевы? Представителю пусть и не всемогущей, но находящейся над законом структуры, бойцам которой позволено почти все? Не стоит недооценивать ангелочков, это чревато, и Виктор Кампос не может этого не понимать. То есть, за порогом этого заведения идет самая настоящая война.
От последней мысли прошиб пот — я понял, почему «здесь» мне было эти дни безопаснее. Следователь куплен, как и его начальство, как многие коллеги, но они не могут сделать все СОВСЕМ не по закону. Они тоже скованы цепью, и на сей раз эта цепь сработала в мою пользу.
Озадачивало, насколько осмелел Виктор Кампос. Его «шестерки» в открытую фабрикуют уголовные дела, не боясь ни богов, ни черта, ни ее величества, посылая подальше людей ранга Катарины. Потянет ли он бодалово с такой структурой?
Меня не отпустят. Теперь — не отпустят. Этот следак засветился, как и Феликс, их в итоге прижмут или завалят, но это произойдет позже. Хефе пошел ва-банк, раскрывая козыри, и в этой ситуации передача меня в лапы Катарины — поражение. Как только «Катюша» покинет камеру, пусть всего на одну минуту, связаться со своими, я не дам за свою жизнь ломаного центаво. Интересно, понимает ли это она сама? Должна же понимать, не маленькая!
Да, понимает. Последняя моя мысль отразилась на ее лице: эта стервочка ободряюще подмигнула.
В следующую секунду существо, сидящее напротив меня, молнией сорвалось со своего места навстречу ничего не ожидающему комиссару. Удар. Еще удар.
— Ох йо… — выдал он фразу на непереводимом испанском. Рука его оказалась выгнута за спиной под очень большим, на грани фола, углом. — Ты что делаешь, сука! Это нападение на сотрудника гвардии! Ты еще пожалеешь об этом!
— Я? — Катарина плотоядно усмехнулась. — Пожалею? Ты уверен?
— Да! Ты! Даже на такую …, как ты, есть управа! Быстро отпусти, иначе…
— Иначе что?
Пауза.
— Иначе худо будет.
Комиссар говорил серьезно, был абсолютно уверен в своих словах и своей правоте. И в той силе, на которую рассчитывал, пытаясь угрожать. Но вот Катарина его чаяния не разделяла.
Рывок и толчок. Вновь вой комиссара, лоб которого с гулким «бум» въехал в столешницу.
— А «худо» — это как?
— Ах ты ж… — Далее следовали непереводимые фольклорные обороты. Катарина довольно усмехнулась и словно играет с ребенком, потрепала комиссара по головке.
— Мальчик, ты кое-чего не понял. Ты играл с огнем, но заигрался. Забыл, кто есть кто в этой жизни и свое в ней место. Оно ведь есть у тебя, место, несмотря на покровительство неких сильных мира сего, не так ли?
Ответом стало неразборчивое мычание.
Она наклонилась и зажала локтем его горло, нежно так приобняв. Раздался резкий щелчок, звук «тррр», и из ее запястий в стороны вылетели тоненькие полукруглые почти прозрачные пластины, которые наслаивались одна на другую, образуя нечто вроде веера. Благодаря сверхмалой толщине каждой пластины, всего несколько молекул, общая толщина веера сравнима с шерстяной нитью, а значит, легко умещается внутри тела. «Бабочки».
Я читал о них. Главное в «бабочках» не толщина, а кибертехнологии, вживление управляющего контура непосредственно в нервную систему. Как происходит их активация и деактивация — не знаю, но операция по их установке сложная и ответственная. Слышал только, что управлять ими достаточно трудно, ведь делается это непосредственным сигналом нервной системы, как поворот руки или ноги.
Одно ловкое, но аккуратное движение, и горло комиссара обагрилось кровью, которая потекла ручьем на столешницу, заодно заливая рукав моей старой знакомой. В глазах ее плескалось удовлетворение и чувство глубокого превосходства: она держала «бабочки» перед глазами бледного, как сама смерть, комиссара, заставляя дрожать в конвульсиях.
— Ты прав, малыш, ты не обязан исполнять то, что написано в этих документах. Без прямого приказа начальства — не обязан. Это называется бюрократия, твое поле битвы, и на нем ты выиграл. Но ты не учел, что мы не играем по правилам. Я могу убить тебя, в любой момент, просто так, потому, что мне этого хочется. И мне ничего за это не будет. Не веришь?
Комиссар захрипел и дернулся, но вновь был прижат к столу.
