– У одного святого отца подцепила, – ухмыльнулась Мораг. – Приезжал к нам пару лет назад высокий чин из Южных Уст. Благолепный – страсть. Аж светится. Сказал, что во мне бесы сидят, потащил в церковь, отчитывал трое суток без передышки. Я паинькой за ним пошла, все делала, как он велел. Не потому, что в бесов поверила, а потому что Найгерт просил. Раз Герт просит – потерплю, ладно уж. Для очистки совести. Ну вот, трое суток как на посту. Святой отец читает, я на коленках стою. Не жрали совсем, пили только воду святую, погадить в притвор бегали, представьте. Спали тут же, на полу, по полчетверти в сутки. За приделы храма – ни ногой. Он охрип, у меня на коленях мозоли кровавые. Сил никаких, одна злость осталась. Не могу больше, говорю, хватит, святой отец. Он читает. Я говорю – вина, что ли, дай, да и сам выпей, на ногах ведь не стоишь. Он читает. И так меня что-то с этого переклинило, помрачение нашло, не помню, что делала. Витражи я там, что ли, побила, свечки посшибала… тумбу с чашей для воды своротила… потом в город ушла. Потом Герт меня из загула вытащил, домой привел. Велел перед святым отцом извиниться. Ну, раз брат просит, от меня не убудет – я пошла, извинилась. Бесы, говорю, святой отец, растак их и разэдак. Он на меня посмотрел, головой покачал и сказал в сердцах: «Каррахна! Надо было тебя связать!» Я потом спросила у старого Подре Раскиньо, который еще с матерью из Андалана приехал. Подре меня и просветил: мертвый, говорит, это андалат, «каррахна», говорит, все равно что «карай» на современном. Ругательство матерное крепкое. Мне понравилось. Звучно так и глубоко исторично. Через века прошло словечко. – Мораг негромко рассмеялась. – Говорят, не дело принцессе сквернословить как матросу. Что ж, буду сквернословить по-церковному, на том языке, на котором псалмы поют.
Она привычно потерла ключицы и вернулась к еде.
– Душевный святой отец тебе попался, миледи. Нас таким словам в монастыре не учили. – Я пошуровала ложкой и тоже выудила из каши козюльку, еще более устрашающего вида, чем у Мораг. – Высокое Небо, во что превращаются порядочные грибы в умелых руках!
– Сама будешь стряпать в следующий раз.
– Ладно тебе, – неожиданно вступилась за Ратера принцесса. – Вкусно ведь, что еще надо? В иных шикарных заведениях знаешь как бывает? Перьев цветных понатыкают, карамелью обольют, пряностью обсыплют, а на вкус – дерьмо дерьмом. «Фазаны засахаренные с розмарином в кисло-сладком соусе», драконидская вроде как кухня, дрянь невероятная.
– У нас своя кухня, да, братишка? «Грибы в ужасе», «Гмазь разноцветная».
– Сама будешь стряпать, говорю!
– Ну, гмази я вам настряпаю сколько угодно.
– Малявка наказана за злоехидство. Пойдешь посуду мыть.
– Какого лешего? Это ты у нас, миледи, зубоскалишь почем зря. Я только бледная тень…
– Вот-вот. Кишка тонка, а туда же. – Мораг сыто вздохнула и похлопала себя по животу. – Вкусно, рыжий. У нас есть чем горло прополоскать? Тащи сюда.
Хлебной коркой я подобрала остатки кулеша и повернула миску к свету. И так чистая, зачем ее еще мыть? Ратер передал принцессе мех с вином, и высочество присосалось к горлышку.
– Фууух! Ничего, кисленькое такое… – Мораг опустила мех. – Вопрос созрел: что это за нечисть, о которой все говорят? Я не про мантикора, я про горгулью. Малявка, ты наверняка знаешь, что это за тварь.
– Это полуночная тварь. – Ага, держи карман, щасс признаюсь. – Прилетела на помощь дракону.
– Мантикору?
– Дракону. Малыш, он… как бы един в двух лицах.
– Как это? – Ратер взял протянутый принцессой мех и забыл про него.
Я рассказала, как это. Принцесса и Кукушонок хором присвистнули.
– Тварюка из преисподней так и будет вокруг нашего Малыша ошиваться? – забеспокоился Ратер.
– Полночь – не преисподняя. И вряд ли горгулья заявится снова. Ты ее здорово шуганул, братец.
– Герой! – Мораг, потянувшись, потрепала парня по плечу. Ратер залился краской и отвернулся. – Чудо! – восхитилась принцесса. – Налюбоваться не могу. Маков цвет, пламенный закат. Давно я не видела, чтобы люди так краснели, да еще от справедливой похвалы.
– Ничего я такого не сделал, госпожа моя принцесса. Всеми святыми прошу, не надо лишний раз нахваливать, не по себе как-то от похвал этих.
Мораг послюнила палец и приложила к Кукушоночьей пылающей щеке:
– Пшшш! Ого, как нас в дрожь бросило! Не мальчик – огонь жаркий. Ладно, ладно, больше не буду. Кстати. – Она приподнялась, заглядывая Ратеру в лицо. – Ты всегда такой горячий, м-м? Может, пойдем проверим? Я б тебя еще кое-чему научила, кроме размахивания дубьем, если силенки остались.
Ратер вскинул голову, сбросил ее руку с плеча и встал.
– Наигрались мы уже сегодня, госпожа моя принцесса, – сказал он не своим голосом. – Спокойной ночи.
И двинул быстрым шагом куда-то в елки, споткнувшись о сумку с провизией и разбросав пустые миски.
– Эй! Рыжий! – Мораг удивленно посмотрела на меня. – Куда это он ломанулся?
– Отстань от него, миледи. – Я покачала головой. – Парень к тебе неровно дышит, не надо с ним так грубо.
