Некоторое время мы брели вдоль ручья, слушая его комариный звон. Скоро поток ушел куда-то вниз, деревья отодвинулись, пространство неба расширилось и отдалилось. Маленькая злая луна и редкие звезды глядели на нас из морозной январской полночи.
Оказалось, мы идем не по дорожке, а по кромке высокой насыпи, и яблоневый сад бледной пеной омывает ее с обеих сторон. Или это заснеженный лес? За краем леса я увидела черно-синюю пропасть и задержалась, пытаясь отыскать линию горизонта. Есть там море или нет?
– Идем, идем, – подгонял меня Ирис. – Здесь надо спуститься.
Насыпь неожиданно оборвалась: под ногами протянулся длинный каменный оползень, пробивший дыру в темных зарослях.
– Прямо по камням?
– Нет. – Он крепко взял меня за руку и потянул влево. – Здесь ступеньки.
Деревянную лестницу явно рассчитывали на кого-то гораздо более длинноногого, чем мы с Ирисом, – каждая ступень была мне по плечо. Ирис спрыгивал вниз и переставлял меня с одной на другую. Я, конечно, могла бы слезть сама, но мне было приятно, что он со мною возится. Мы запыхались и увлеклись, а когда лестница закончилась, пейзаж опять изменился.
Мы стояли на скальном уступе, сзади возвышался лесистый склон, впереди открывался неширокий фьорд, и легкий мосток соединял оба его берега. Вздыхало море, воздух насыщала водяная взвесь с привкусом снега и соли. Наш берег затеняла скала, а противоположный, высоченный, светился под луной, как выкрашенный известкой.
– Ирис, гляди, что это?
В меловом отвесном склоне чернели пещеры, много пещер, несколько сотен. Как ласточкины норки, но гораздо крупнее. Я, наверное, без труда могла бы в такую влезть. Впрочем, вряд ли – все до одной пещерки были заперты поблескивающими металлическими решетками.
Ирис тряхнул волосами и сделал рукою странный отталкивающий жест.
– Это защита от моря.
Море ворочалось внизу, и каждый вздох его словно бы сопровождался стоном. Ирис нахмурился:
– Пойдем-ка скорее.
Мы ступили на мост. Он вздрогнул и завибрировал под ногами, выгибая подвижный хребет.
– Подвесной, – объяснил Ирис. – На канатах.
Вздохи и стоны неслись из глубины каньона, где вода облизывала камни. У берегов копились обрывки тумана, изъеденные солью, длинные истончающиеся пряди тянулись в море.
– Ааааххх… аааа… – странное эхо множило голос волн, отзвуки взлетали вдоль отвесных стен.
– Море плачет, – прошептала я, прислушиваясь.
Мне вдруг сделалось страшно. Я остановилась, взялась за мокрый, твердый от напряжения канат. Мост дрожал, я тоже.
– Аааааа…
Как надрывно!
Неожиданно холодные ладони стиснули сзади мою голову. Мгновение я слышала только шорох крови в ушах. Я схватила Ириса за запястья, его руки разжались и упали мне на плечи.
– Это не море, – голос его стал бесплотным и бесцветным. – И уши затыкать глупо.
Он притянул меня спиной к себе и обнял, уткнувшись острым подбородком в темя. Руки его перекрестились у меня на груди. Я обалдела от такого поворота, а он сказал мне на ухо:
– Смотри вниз. Она на берегу, почти под мостом.
– Ааахн, ааах, ааа…
Стоны перемежались рыданиями, эхо множило их, перемешивало, разнимало на куски.
Я увидела ее – тонкую белую женщину, стоящую на камне над водой. Она хватала себя за плечи, сгибалась пополам, раскачивалась из стороны в сторону и непрерывно стонала. Как от непосильной боли или от горя. Длинные волосы то всплывали, то опадали у нее за спиной, снежно-белые на две трети и на треть траурно-черные. Она обняла себя еще крепче, закинула голову, обратив прямо к нам искаженное лицо, и закричала.
Крик ножом врезался в меня, я выгнулась, чувствуя, как каменеют Ирисовы руки. Все внутри – кровь, кости, печенки-селезенки – отозвалось нестройным аккордом. Какая-то жилка в сердце задергалась и принялась завязываться узлами. Эхо гремело, выкручивая страшный голос словно прачка белье, отдельные звуки брызгами разлетались в стороны, и непрерывный стон струей тек вниз, изнывая, вытягивая живые соки из тела и тепло из души.
Небо опрокинулось, звезды роились, складываясь в немыслимые созвездия, холодным крапом опадали на лицо, и тишины не было – все тело кричало и кричало жутким белым криком и никак не могло остановиться. Потом мир повернулся каруселью – передо мной оказался Ирис с закушенной губой; волосы его бились и развевались как флаг в налетевшем ветре, внизу гудел прибой, и пена взлетала аж до моста.
– Аааах… – выдохнула я.
– Лесс, – позвал Ирис. – Лесс…
– Что это… было?
Он облизнул губы. Зрачки у него расширились, взгляд сделался чернее ночи.
– Перла, – с усилием выговорил он. – Прекрасная плакальщица. – Волосы плеснули вперед, засыпали Ирису глаза. Я видела только бледные губы на слепом лице. – Она оплакивала… кого-то из нас.
Меж раздвинутых ставен синела полоска неба, в темную комнату струился холод. Сырой ночной холод конца лета. У меня замерз нос, от того я и проснулась.
