– У человека горе, а они его расспрашивают! – дворник покачал крупной лысой головой.
– Сейчас вы все напроситесь и будете в Сибири бунтовать! Стало быть, вы, князь, себе прислугу наймёте?
– Не наймёт, – прошептал кто-то.
– Я в квартире живу и не нуждаюсь. Сам могу, – Василий вытер нос протянутым мокрым платком.
– Чего лишь время отняли, факта преступления нет, сам себе пулю пустил. Лишние мы тут люди. Разрешите откланяться, – полицейский раздражённо поднял фуражку и кивнул Василию, выходя из комнаты.
Слуги с пустыми лицами опустили головы. Кто-то взял Василия за плечо, кто-то перекрестился, а кто-то наконец снял картуз.
– Василь Дмитрич, мы за доктором сходим, а вы побудьте один ненадолго, сохрани вас Господь. Нынче только вы нам отрадой остались…
Князь остался один. Посреди холодной комнаты, залитой солнцем, в одной побагровевшей рубашке, с дрожащими руками и сорванной глоткой.
– Не уберёг, – Василий вскинул голову к потолку, желая остановить подкатившие слёзы. – Не уберёг… Что же ты наделал, Лексей?
Он вновь опустился на колени и взял руку Алексея в свои. У того всегда руки были холодны, если он не носил перчаток, и теперь казалось, будто ничего и не произошло. Василий оглядел всю комнату, желая найти хотя бы что-то, и упёрся взглядом в лист, лежащий у ножки письменного стола; при падении Алексей, видно, задел её ногой и мощное дерево дало крупную трещину. Светлое, хотя и несколько потрёпанное письмо было напрочь испачкано порохом и кровью, да так, что разобрать можно было лишь отдельные слова, и то – не полностью.
– Живите и помните, – Василий горько усмехнулся и, аккуратно свернув письмо, убрал его в карман мундира Алексея.
