Бедняга Жан-Пьер зашел в несколько магазинов, в которых он был завсегдатаем. Каждый раз, когда он открывал дверь, кто-нибудь тотчас же торопился закрыть ее, проклиная плохие замки и сквозняк. Сколько бы он ни приветствовал громким голосом присутствующих, называя людей по имени, стуча им в грудь, беря за руки, его не слышали и не ощущали его прикосновений, да его прежде всего попросту не видели, проходили сквозь него, как сквозь клочок тумана, тогда как он натыкался на все, что попадалось на его пути. Он кончил тем, что сбежал за город. Там, по крайней мере, ему не придется попусту надрываться для того, чтобы быть увиденным и услышанным себе подобными. А безразличие к нему природы не будет иным, чем к любому другому.
Он долго шел, но не чувствовал ни малейшей усталости, миновал пустынную местность, которая казалась ему знакомой, хотя он и отмечал обилие сосновых лесов и все уменьшающееся количество домов. Вдруг путь ему пресекла неведомая гора. Дорога, по которой он шел до сих пор, тут кончалась. Но вправо вели узенькие, малодоступные тропки, поднимавшиеся, по-видимому, к вершине горы, сама вершина оставалась невидимой, но оттуда доносилась церковная музыка и хор бесчисленных небесных голосов. Налево шла широкая просека, которая постепенно спускалась как будто к какой-то долине, тоже невидимой, откуда несся страшный гвалт проклятий и воплей, в тысячу тысяч раз худший, чем можно услышать в наихудшем из низкопробных трактиров.
Но перед самым носом владельца Трэморэ находилась достаточно широкая терраса, конца которой он не видел. К крайнему своему изумлению, он обнаружил на ней некоторые из своих полей, но в полном беспорядке. Тем не менее их вид его успокоил, и он вступил на эту террасу, хотя уже наступила ночь и он понятия не им, ел, куда идет. Местность была слабо освещена бледным, холодным отсветом того отрадного света, который озарял направо страну песнопений, тогда как вопящая бездна была погружена во тьму. А в нищенском свете на террасе можно было теперь различить людей, которые занимались каждый своим делом, не обращая ни малейшего внимания один на другого, каждый, видимо, следуя своему предназначенью.
Первым, кто повстречался хозяину Трэморэ, оказался человек с огромной мотыгой, выкорчевывавший пустошь. Жана-Пьера привлекли к нему глухие удары его орудия, корчующего пни, и тяжелое его дыхание. Нет, это ни в коем случае не была тень. Возможно, он тоже сможет увидеть и услышать Жана-Пьера. Он подошел к корчевальщику со спины. Человек, несомненно, почувствовал его приближение, потому что отбросил мотыгу и с улыбкой оглянулся.
„Вам тоже приходится пройти через это?“ — спросил он, как делает любой крестьянин, если его воспитала добропорядочная мать.
„Да“, — ответил владелец Трэморэ, счастливый оттого, что вновь услышал человеческий голос, говорящий именно с ним. С тех пор как он вышел на городскую площадь, он боялся, что навсегда превратился в тень.
Старик — он действительно казался очень старым, хотя огромная мотыга не производила впечатления неподъемной в его руках, — старик вернулся к своей ра-боте, как человек, которому время дорого. Глыбы земли и корни так и сыпались вокруг него. Жан-Пьер Даудал все же отважился задать вопрос.
„Хорошо ли продвигается ваша работа?“ — спросил он.
„Идет как идет, — ответил корчевальщик, — пошла бы быстрее, будь у меня помощник. Но никто не может мне помочь, и все по моей вине“.
„Скажите, пожалуйста, какова же ваша вина?“
Тогда, ни на минуту не переставая корчевать, между двумя задышками, короткими фразами, старик рассказал, как всю свою жизнь он желал иметь огромную пустошь, которая, как ему казалось, зря пропадает рядом с его ржаным полем. Когда он наконец приобрел эту пустошь, ему было уже много лет, он стал почти паралитиком, неспособным ни на какую тяжелую работу. Умирая, он взял слово со своего сына, что тот примется за корчевание и сделает из пустоши, с самого ее начала и до конца, пахотную землю. И он прибавил, что, если сын не сможет выполнить своего обещания, он сам вернется с того света, чтобы работать своими собственными руками. Сын обещал расчищать как можно лучше эту целину и посеять на ней рожь, если только ему хватит на это жизни. И он выполнил бы обещание, если бы его силой не забрали в армию старшего Наполеона, который стоял в то время во главе страны. Там сын и скончался, замерз, дослужившись до нашивок старшего сержанта, в бесконечной стране на востоке. Вот почему отец и возвращается каждую ночь работать мотыгой. Однако когда он возвращался следующей ночью, дикие растения и камни вновь оказывались на том месте, откуда он их выкорчевал. Но старик, не теряя бодрости, начинал опять все сначала и все же продвигался, на длину рукоятки лопаты, каждые сто лет.
„А вы? — спросил он, кончая свой рассказ. — Почему возвращаетесь вы?“
„Я отыскиваю кого-нибудь, кто сможет указать мне верный путь“, — предусмотрительно ответил Жан-Пьер Даудал.
„Не так-то это легко, — ответил старик между двумя ударами мотыги, — ведь существует столько неправильных дорог“.
