В гостинице «L’Hôtel» оказалось вполне сносно и по-домашнему уютно, хотя и несколько грязновато. Отель располагался в Шестом округе; здесь царила дружелюбная атмосфера, но все вокруг было какое-то потрепанное, неряшливое, облезлое, давно не чищенное. Квартал населяли простые люди, студенты Сорбонны, и Томас без труда сливался с толпой, когда по вечерам прогуливался по близлежащим улицам, размышляя о том, где бы поужинать. Он решил не являться в Парижский Институт, лишь изредка встречал на улицах обитателей Нижнего Мира и твердо решил наслаждаться свободой и одиночеством.
К несчастью, Томас за свою жизнь привык к компании близких друзей, и даже в Мадриде, где всегда находилось с кем пообщаться, ему было веселее, чем здесь. Вскоре одиночество стало его тяготить. Он никого не знал в Париже, практически не говорил по-французски. За целый день он мог перекинуться несколькими словами лишь с официантом, работником музея или клерком отеля.
Одиночество действовало на него угнетающе, и еще ему было скучно. Он прилежно посещал Лувр, и у него имелось собственное мнение и мысли о произведениях искусства, но не с кем было поделиться этими мыслями. Он записывал мысли в блокнот и думал, что, вернувшись домой, вряд ли откроет его снова. Он считал дни до возвращения в Испанию и размышлял, как бы потактичнее сообщить Мэтью о том, что знаменитый город оказался для него недостаточно интересным спутником. А потом, совершенно неожиданно, он встретил знакомого.
Но не друга. Алистера Карстерса определенно нельзя было назвать другом. Но он, разумеется, был больше чем просто знакомым. Они вместе учились в Академии, где Карстерс вел себя, мягко говоря, мерзко. Он был одним из «злых мальчишек», тех, кто изобретал жестокие и опасные розыгрыши и издевался над обычными учениками. Из тех, кто сразу мог разглядеть в каждом его недостаток и сделать этот недостаток предметом насмешек. В случае Томаса, это был его рост. Он был невысоким, узкоплечим, тощим и выглядел младше своего возраста.
Конечно, за прошедшие годы все изменилось. Сейчас Томас был выше большинства людей. Он и заметил Алистера только потому, что мог видеть поверх голов разделявшей их толпы.
Мэтью посоветовал Томасу обязательно посетить книжный магазин Галиньяни на рю де Риволи. «Это старейший английский магазин книг на всем континенте!» Томас задержался у сборников поэзии; торопиться было некуда, и он мог позволить себе выбирать книгу сколь угодно долго. В этот момент и появился Алистер.
Томас не сразу решил, стоит ли узнавать Алистера, но выбора у него не было. Алистер смотрел ему прямо в лицо. Когда их взгляды встретились, на лице Алистера отразилось последовательно несколько разных эмоций: легкое удивление, узнавание, смущение, потрясение, раздражение и затем старания призвать на помощь ангельское терпение. Томас без излишнего энтузиазма помахал ему.
Алистер протиснулся мимо посетителей лавки и приблизился к Томасу.
– Клянусь Ангелом, Лайтвуд, – заговорил он. – Ты превратился в настоящего великана.
Томас приподнял брови – как и несколько человек, стоявших рядом и слышавших эти слова.
– Могу предположить, что это месть с твоей стороны, – продолжал Алистер, словно Томас раздался в плечах специально для того, чтобы побольнее уязвить его, Алистера. – За все те разы, что я называл тебя «малышом Томасом», «коротышкой» и… сейчас уже не помню, но уверен, что у меня всегда было наготове остроумное словцо.
– Что ты делаешь в Париже? – спросил Томас.
– А что
– Вообще-то у меня сейчас годовое обучение в Испании, но я здесь на каникулах.
Алистер кивнул. Повисло молчание. Томас начал паниковать. Они вовсе не являлись друзьями, более того, Томасу об Алистере было известно только плохое. Он не знал, что здесь делает этот мальчишка.
Он уже принял решение вежливо отвязаться от школьного врага, бежать из магазина и вернуться за понравившейся книгой через несколько часов, когда Алистер заговорил.
– Не хочешь сходить в Лувр? Я собирался туда после магазина.
Томас мог бы на это ответить: «Я там уже был, спасибо». Или: «Вообще-то, у меня назначена встреча, и я уже опаздываю». Но он ничего такого не сказал. Уже много дней он ни с кем не общался. Он ответил:
– Хорошо.
И они отправились в Лувр. Народу было полно, и Алистера это, судя по выражению его лица, раздражало, но он не вымещал свое раздражение на Томасе. Он не критиковал картины и статуи, но и не рассыпался в восторгах. К удивлению Томаса, Алистер просто стоял перед каждой картиной в течение довольно долгого времени, словно позволяя ей проникнуть в свою душу. Лицо его было серьезным, лоб пересекали морщинки, но Томас никогда не видел Алистера таким спокойным и довольным собой.
