Я натягиваю толстые шерстяные чулки и юбку, свитер на пуговицах и пальто. Вся одежда цвета грязи. Приевшейся грязи. Может, пока мы направляемся к Хайбеллу, я буду считать одежду своей броней. В любом случае, она послужит напоминанием.
Нахожу наемника на первом этаже. На нем новая одежда немного не по размеру. В доме как будто пусто. Просевшие кресла, занавески все еще задернуты, на столе тарелка с недоеденной едой, от вида которой сводит желудок, на полу валяется фонарь.
– Нельзя оставаться тут на ночь, – говорю я.
Не могу спать в месте, где все погибли из-за меня. Из-за того, что я натравила на них врагов.
– И нам нужно… – Я с трудом сглатываю ком в горле, пытаясь подавить желчь. – Сжечь деревню. Здесь очень много тел, а земля слишком твердая и промерзшая, чтобы копать могилы.
Он кивает, и мы выходим на улицу смерти, обходя замерзшие пятна крови. Фейри даже скот не пощадили, забив его прямо в стойлах.
Они пришли сюда убивать.
Я стараюсь не смотреть на самые страшные сцены побоища, пока мы последовательно собираем солому и обкладываем ею тела тонким погребальным костром. Потом расстилаем солому на улице вплоть до деревянных дверей скромных домов. Я стою у ворот, а наемник поджигает деревушку, с помощью пепла и дыма возвращая людей богам. Он уничтожает оставшийся запах меди и отгоняет птиц, норовивших клюнуть тела.
А потом все исчезает. Остается лишь пепел и сожаление. Никто и не вспомнит об этих людях, кроме нас.
А я буду помнить всегда.
С наступлением ночи мы выходим из поселения и укрываемся в снежной яме как можно дальше, чтобы не дышать гарью.
Как я и думала, уснуть не получается. Сегодня я позволила себе пережить слишком многое, а лица ореанцев возникают перед глазами всякий раз, когда я их закрываю.
Утром наемник смотрит на меня внимательно и протягивает свою фляжку. Взяв ее, я приподнимаю бровь.
– Сегодня тебе это нужно. Уж поверь.
Не поспоришь.
Запрокинув голову, я чувствую, как алкоголь обжигает глотку. Облизываю губы и возвращаю флягу.
– К ночи мы должны добраться до Хайбелла, – говорит он и, порывшись в сумке с провиантом, протягивает мне немного еды. Соленая свинина. Холодный сыр. Черствый хлеб.
Еда из той деревни.
Я медленно забираю ее и начинаю жевать, но желудок сводит, хотя это никак не связано с алкоголем. На протяжении нескольких дней я хотела избавиться от вяленого мяса, но эта еда кажется чужой. Словно мы ее забрали, хотя должны были оставить.
Будто прочитав мои мысли, наемник говорит:
– Мертвым в этом мире она больше не нужна.
– Но миру очень нужны мертвые.
Мертвые подстегивают нас жить. Мстить. Чтить. Скорбеть. Мы живем благодаря мертвым.
Я проглатываю липкий комок в горле.
– Я ни разу не спрашивала, но почему мой дражайший супруг хочет меня убить?
Он молчит, а потом отламывает еще кусок.
– А мой ответ тебе что-то даст?
Я задумываюсь.
– Нет.
– Тогда, возможно, вопрос не так важен.
Возможно. Возможно, отчасти я всегда ждала чего-то подобного от Тиндалла. В конце концов, свою роль я исполнила. Мертвой я принесу ему больше ценности.
– А ты? – спрашиваю я. – Он дал тебе задание. И не потерпит, если ты его не завершишь. Или ты все же заколешь меня, как часто любишь угрожать?
Он жует, и я не могу отвести взгляда от его мускул на подбородке.
– Нам нужно разобраться с другими проблемами.
Я тяжко вздыхаю.
– Да, нужно.
Закончив, мы покидаем наше убежище, оставив выжженную деревню, и продолжаем путь. Но сегодня наемник устает намного быстрее обычного. Солнце почти заходит за горизонт, когда мы останавливаемся. Я с трудом подхватываюсь, чтобы не упасть в снег, потому что наемник резко замирает, споткнувшись и сдернув тени.
Он опирается на валун у подножия горы, на которой мы остановились. Эта заснеженная гора хорошо мне знакома – на другой ее стороне располагается замок Хайбелл.
Я уже почти дома.
Наемник тяжело дышит и хватается дрожащей рукой за мерзлый камень.
– Наемник? – с опаской спрашиваю я и делаю к нему шаг.
– Я в порядке, – гаркает он.
От его тона я едва не выхожу из себя. В прошлом я бы ушла или сказала в ответ что-то грубое, но за последние дни научилась примериваться к его словам и понимать, почему у него меняется настроение.
Я подхожу ближе, слышу, как тяжело он дышит, вижу, как дрожит его спина. Лица мне не видно – да я почти никогда его не вижу. Я медленно, очень медленно протягиваю руку, словно собираюсь погладить дикого пса, и начинаю стягивать капюшон.
И этот дикий пес чудом не становится на дыбы и не кусает.
Он позволяет мне снять капюшон.
Его кожа покрыта потом. Черные брови насуплены от напряжения, между ними залегла складка, а губы плотно сжаты. Я вижу в каждой черточке его лица усталость, вижу, как она устилает его плечи и повисшие в бессилии руки.
Он устремляет на меня темные глаза с этими искорками света, удерживая мой взгляд в плену.
– Нагляделась? – зло бросает он мне, словно больше не может выдерживать мой взор, и меня задевают его слова. Я думала, мы уже миновали это, но укоренившаяся в нем уязвимость никуда не делась. – Вот почему я ношу капюшон, вот почему люди зовут меня Худом[3]. Им не хватает оригинальности.
