– Верно зришь, – улыбнулся староста. – Именно так. До сих пор бережно храним эту рощу. Это место силы, глубоко чтимая святыня наша. Земля там с особой энергетикой. Чужим туда вход воспрещен, дабы не осквернили. Осквернение подобно смерти. Предки наши издревле примечали, что в роще этой какой-то особенный покой для души. Деревья и кустарники, цветы и даже трава растут буйно и отличаются большей красотой, чем в других местах. В священной роще всегда полно живности: птицы да зверя разного. Ежели чадунюшка, скажем, хворает или покоя не знает, матери их в рощу носят. И дети на глазах преображаются. Еще во времена дохристианские люди в рощу ходили и просили силы небесные помочь в том или ином деле.
– Язычество какое-то, – еле заметно фыркнул Суздалев.
– Да нет, Иван, – возразил староста. – В роще не дозволялось, под страхом наказания, служить какие-то ни было обряды и тем более приносить что-либо в жертву. Роща считалась и до сих пор считается местом исключительной чистоты, где нет места плохим человеческим эмоциям и, уж конечно, убийствам.
– Интересно. Чем-то схоже с тем, как наши предки во времена тенгрианства к небесам взывали, – серьезно заметил Билый. – У пращуров казаков тоже места священные были, в которые разрешалось лишь тем заходить, кто мог с небесами говорить.
– Их рощи сей под страхом смерти ничего выносить нельзя, – добавил Федор. – Благодаря тому, что и деревья в роще рубить запрещено, стоят там вековые дерева, свидетели жизни не одного поколения наших предков.
– Спаси Христос, Федор, за интересный разговор, – поблагодарил Микола. – Не хочется уходить, но долг зовет. Нам бы еще собак купить и кое-что из снаряжения.
– Долг – это хорошо, – отозвался староста. – Долг – что крест, несем его с честью и уронить нельзя.
– Красиво сказал, – цокнув языком, произнес казак.
– А все необходимое приобрести помогу, – заверил Федор. – У нас, почитай, каждый день рынок организован. Да и с недавних пор к нам люд норманский торговать заезжает. Аккурат собак привозит да упряжь к ним. Они на собаках, что мы на конях. Им привычно, нам в диковину. Но по зиме в самый раз на санях с собаками. Легче коней, в снег не проваливаются, а шесть собак тянут приличный груз. Моржа утянут.
– Вот нам как раз необходимы такие помощники, – глаза казака блеснули.
– Сделаем. Отборных собак выберем.
– Бежит кто-то, – безучастно произнес Суздалев. Он давно потерял интерес к разговору. Если бы о женщинах, тогда с удовольствием. Есть что рассказать! А так… Пустое все. Встав со скамьи, Иван подошел к окну. Оперев руки на узкий подоконник, он так же, без особого интереса, смотрел на улицу.
– Что? – переспросил Федор.
– Если не ошибаюсь, сын ваш бежит.
– А ну-ка, – Федор в два шага оказался у окна. – И впрямь, Михайло! Похоже, случилось что.
Федор отпрянул от окна и направился к входной двери. Гулкий звук тяжелых шагов раздавался на крыльце.
– Беда, батя! – не переводя дух, выпалил Михайло, сняв меховую шапку и перекрестившись на образа.
Микола взглянул на этого крепко сложенного, высокого представителя своего народа. Он был одет как и все без исключения поморы. Одежда поморов должна была быть теплой и не продуваться суровыми северными ветрами. Одежду поморы шили из пушнины и использовали шерсть домашнего скота. На ногах у Михайло были надеты своеобразные мягкие сапоги с высокими голенищами, изготовленные из кожи. Билый подумал, что схожи с ичигами, только меховые. Из-под савика, мехового кафтана, виднелась длиннополая малица. «Что-то похожее на наш бешмет», – заметил про себя Микола.
– Беда пришла, – повторил Михайло.
– Ну! – сухо сказал Федор. – Не томи!
– Одного из ваших, – Михайло обратился к Билому. – Случайно пришибли.
– Насмерть? – спросил Федор.
– Кого? – почти в голос со старостой задал вопрос Микола.
Михайло посмотрел на отца, молча кивнул и, посмотрев на казака, ответил:
– Поляка какого-то. Вроде как в лавку пришел, буянить начал. Ну а наши всерьез не приняли, все в шутку обратить пытались. Знают же, чего с пьяного-то взять?! Лях не унимается. Полез на Пахома. Тот его и пальцем не тронул, лишь повернулся, чтобы сказать, мол, отвяжись, иди проспись.
Михайло сделал паузу.
– Мати, воды дайте.
Прасковья набрала в деревянную кружку кваса, протянула сыну. Тот большими глотками выпил содержимое.
– Спаси Господи, мати.
– Во славу Божию, сынок!
– Дальше что было? – нетерпеливо спросил Федор.
– Я и говорю, – продолжил Михайло. – Пахом развернулся, ты же знаешь, какой он силой обладает, случайно толкнул ляха, тот и отлетел в сторону, как тот щеня. В углу колода стоит, на которой лавочник мясо рубит, так вот поляк этот в аккурат головой в угол колоды влетел.
– Сам видел? – спросил Микола. В глазах у него загорелись огоньки. Суздалев взглянул на друга. Он прекрасно знал этот блеск в глазах пластуна, Миколы Билого. Очень хорошо знал. Именно такой взгляд был у казака всегда, когда дело касалось боевых вылазок в стан врага. Что-то животное, хищническое было во взгляде односума.
