А потом началось то, чего больше всего боятся капитаны невольничьих суден, – на карамурсалах начался бунт. Запорожцам, которые услышали шум сражения и поняли его смысл, удалось вырваться из трюмов, и понеслась апокалипсическая потеха, о которой невозможно рассказать. У невольников не было оружия, но они грызли турок зубами, душили их цепями, рвали на куски руками, которые стали как железные. А когда казакам попало в руки оружие, истребление турок превратилось в кровавую вакханалию.
Наверное, в этот момент наружу выплеснулись все самые темные чувства, копившиеся годами: и зло на казачью старшину, из-за которой запорожцам пришлось покинуть родные края, и горечь от постоянных унижений от татарского хана и мурз, и безысходность вольной птицы, запертой в клетку, в которую постепенно превращалась Олешковская Сечь, и, наконец, ярость за коварный обман калга-султана, из-за которого их превратили в невольников.
И все же одному карамурсалу удалось избежать абордажа; он успел развернуться и направился к берегу. Но далеко уйти ему не дали. Иван Малашенко на передовой – сторожевой – «чайке», подчищавшей огрехи остальных, зорко следил за событиями. Он скомандовал, и вода под веслами запорожцев буквально закипела. Вскоре «чайка» догнала грузовой корабль турок, благо ветер почти стих, и они сдались на милость победителя.
Но это их не спасло.
– Всех за борт! – скомандовал наказной атаман; никаких следов остаться не должно…
Спустя час на поверхности моря плавали лишь различные деревянные части корабельной оснастки, обломки весел, соломенные тюфяки матросов, деревянные башмаки и прочие житейские мелочи. Но к обеду ветер усилился, и волны разнесли этот мусор по всему морю. Море спрятало в своих глубинах очередную тайну, и ничто не напоминало о недавнем сражении.
Только буревестник, паривший высоко в небе, мог наблюдать эскадру из пяти карамурсалов, которая держала курс на гирло Днепра. Галеры решили затопить, чтобы не мучиться на веслах, а «чайки» шли в кильватере лишь с двумя рулевыми, без команд, привязанные канатами к парусникам. Остальные казаки перебрались на карамурсалы.
Небо потемнело. Порывы сильного ветра словно граблями процарапали морскую гладь, и она стала шероховатой от небольших волн. Где-то вдалеке послышались раскаты грома, и испуганные чайки стали садиться на прибрежные отмели. Приближалась гроза.
Весна 1723 года выдалась в Глухове хмурой и дождливой. Мещане ругали, почем свет, и скверную погоду, и старшину, которая совсем перестала заботиться о народе, и свою неустроенную жизнь под двойным гнетом – царя и гетмана, только свиньям была благодать и полное удовлетворение, благо дожди шли теплые и по всему городу появилось много грязных луж, где так хорошо поваляться и понежиться.
Мрачный Полуботок сидел в глуховской резиденции гетмана и в который раз перечитывал указ царя Петра, словно пытаясь найти в нем что-то новое – хотя бы между строк:
