Мужик с люлькой – он был родственником Железняков – и еще один казак бесцеремонно взяли волоха в оборот, и спустя короткое время в руках у дядьки Гната оказался мешочек с монетами. Калина высыпала его содержимое на ладонь, и все увидели, что это серебро.
– Откуда у тебя такие большие деньги? – спросила Калина. – Только не ври!
Парубок вдруг упал на колени и заплакал:
– Простите меня, ясная панна! Простите! Не по своей воле… Сердюки наказали следить, и если появится пан Василий, чтобы я немедленно им сообщил. Они грозили мне разными карами… я боялся! Ночью я взял Вихря и съездил на пост в Бобринец. Это они дали мне деньги. Простите меня, великодушная панна, Христа ради, простите!
– Кары, говоришь, боялся?! – Лицо Калины пылало. – Ты послал моего мужа на верную смерть! Вот тебе кара, умри же, пес смердящий!
Никто не заметил, как в руках Калины оказалась сабля, которую принес Максимка. Короткий замах – и голова предателя раскололась на две половинки как перезревший арбуз. Все невольно ахнули, а семья волоха заплакала, запричитала.
– Бог тебя простит, – сурово сказала Калина. – Заройте где-нибудь эту падаль, – приказала она работникам. – Дядьку Гнат, дайте его семье телегу, лошадей, харчей на дорогу и пусть убираются отсюда на все четыре стороны.
С этими словами она забрала Максимку и скрылась в своей хате. Над мирным хутором словно прошелестели огромные черные крылья беды; где-то вдалеке прогремел гром. Дядька Гнат, который был травником и знахарем (а кто ж не знает, что все знахари – колдуны; поговаривали, что он водил знакомство с разной нечистью), глянул на небо и в страхе перекрестился, будто и впрямь увидел там нечто страшное.
«Ах, змей подколодный! Ах, сучий сын!» Такие нелестные эпитеты мысленно расточал наказной гетман Полуботок давнему сопернику, миргородскому полковнику Даниле Апостолу.
Гетман сидел, запершись, в своей канцелярии и наливался охлажденной романеей. За окнами уже вечерело, но дневной зной все еще давал о себе знать, и сорочка гетмана была мокрой от пота: лето 1723 года началось с большой засухи. Мухи то и дело заглядывали в серебряный кубок, чтобы и самим испробовать доброго вина, и раздраженный Полуботок со свирепым видом махал руками, как ветряк крыльями, отгоняя назойливых насекомых.
В два часа пополудни прибыл гонец из Петербурга. Он привез гетману тайное послание Меншикова.
Светлейший князь писал, что Данила Апостол проявляет большую активность в борьбе за гетманскую булаву. Полуботок не сомневался в том, что Данила захочет скрестить с ним сабли в битве за малороссийский престол. Однако на стол государю легли и другие бумаги. Их писал не миргородский полковник, но его присутствие за спинами доносителей ощущалось вполне явственно.
Стародубские и любецкие поселенцы послали в Петербург своих челобитников с жалобами на старшину и с просьбой заменить неправедный гетманский суд имперским. В связи с этими жалобами в Сенате забеспокоились и перестали полагаться на Полуботка. Обер-прокурор Скорняков-Писарев писал кабинет-секретарю государя Макарову: «Изволишь старание приложить, чтоб кого в Малороссию его величество приказал отправить для правления гетманского из знатных, понеже от Полуботка правлению надлежащему быть я не надеюсь, ибо он совести худой».
Эту записку Меншиков скопировал для Павла Леонтьевича в точности. Уж непонятно, зачем; наверное, хотел уязвить наказного гетмана, показать ему, что без его поддержки Полуботок – ничто, меньше чем ноль.
«Теперь понятно, – мрачно думал Полуботок, – откуда ветер дует… Мало того, что великоросс Вельяминов воду в Малороссии мутит, так еще и свой, Данила Апостол, подпрягся. Будто не видит, что конец казацким вольностям приходит. К тому же Меншиков несомненно ведет двойную игру – и вашим, и нашим. Он и с Апостолом в дружеских отношениях, и со мной заигрывает, ждет подношений. Падок на мзду светлейший князь, ох, падок… А что там у царя в голове, один бог ведает. Как решит, так и будет, и никакие Меншиковы и прочая ему не посмеют перечить».
Гетман вспомнил указ Петра, который царь дал Сенату в начале 1723 года: «Объявить казакам и прочим служилым малороссиянам, что в малороссийские полки по их желанию определяются полковники из русских, и притом же объявить, что ежели от тех русских полковников будут им какие обиды, то мимо всех доносили бы его величеству, а посылаемым в полковники инструкции сочинять из артикулов воинских, дабы никаких обид под смертною казнью никому не чинили». Этот указ подействовал на старшину как ледяная купель. Как можно?! А наши права, а казацкие свободы?!
Права… Полуботок горько улыбнулся; получилась не улыбка, а скорбная гримаса. Права нужно отстаивать сообща, гуртом, а старшина кто в лес, кто по дрова. Вот и появляются такие инструкции, одну из которых получил при назначении на уряд новый полковник Стародубского полка великоросс Кокошкин.
Гетман порылся в бумагах, лежавших на столе, нашел изрядно помятый листок (полковой писарь, которому немало заплатили за копию, прятал ее в шароварах) и начал читать:
