«Беду чую… – думал он тоскливо. – Ох, чую! С какой стороны она нагрянет? Как ее отвести? А может, зря я ввязался в борьбу за гетманскую булаву? И годы уже преклонные – семьдесят три стукнуло, и силы не те… Да и врагов столько наплодилось за последние два года – не счесть. Конечно, большое количество врагов и недоброжелателей – это удел всех порфироносцев. Но в нашей сторонке эти вражьи дети плодятся как мухи на навозной куче. Народ много воли взял. А все благодаря запорожцам, которые всегда были смутьянами… – Тут его мысли снова переключились на присланный из Петербурга вызов. – Ехать нужно. Куда денешься? Вот только вернусь ли…»
И тут в дверь сильно постучали. Полуботок невольно вздрогнул. Кто посмел?! Гетман приказал его не беспокоить, а джура Полуботка, молодой казак Михайло Княжицкий, отличался исполнительностью.
– Вот я вам постучу! – громыхнул разгневанный Павел Леонтьевич. – Вишь, моду взяли… Всякий так и норовит проскочить без доклада. Михайло, это ты?
– Открывай, Павло! – раздался за дверью чей-то очень знакомый голос.
Гетман почувствовал, как по спине побежали мурашки. Этот голос… Он звучал глухо, будто с того света. Голос навевал неприятные ассоциации, но Полуботок не мог понять, по какой причине и кому он принадлежит. Он тяжело поднялся из-за стола и пошел открывать дверь, хотя делать это ему очень не хотелось. Тем не менее гетмана словно тащила к двери какая-то неведомая сила.
Звякнула щеколда, дверь распахнулась, и в дверном проеме нарисовался богато разодетый запорожец. Он был уже далеко не молод, но крепко сбит. Его сильно загорелое – почти до черноты – лицо изрезали глубокие морщины, хищный крючковатый нос казался ястребиным клювом, а длинные усы свисали до золоченых пуговиц кунтуша. Но самыми примечательными были глаза запорожца. В них горел какой-то дьявольский огонь.
Казак остро взглянул на Полуботка, и гетмана словно кто-то толкнул в грудь.
– А что, Павло, неужто я так сильно изменился, что ты не признал меня? – спросил запорожец, криво улыбнувшись.
– Мусий Гамалея… – с трудом ворочая языком, ответил ошеломленный гетман. – Ты ли это?!
Он готов был увидеть кого угодно, но только не старого характерника. Гетман считал, что старый Гамалея, с которым у него были связаны не очень приятные воспоминания, уже давно в могиле.
– А то кто ж… Угостишь? – Мусий показал на бутылку с вином.
– Садись, – коротко ответил Полуботок, постепенно обретая душевное равновесие. – Каким ветром занесло тебя в Глухов?
Гамалея одним махом опрокинул вместительный кубок с вином себе в горло, крякнул, вытер усы ладонью и ответил:
– Лихим ветром, Павло.
– Что ж так?
– Знаешь, я готов простить тебе даже Петрика. Это ведь твои люди по твоему прямому указанию заманили нас в ловушку. Ты сильно хотел загладить свои провинности перед Мазепой, чтобы получить прощение в деле с чернецом Соломоном и уряд. Не спорь! Мне все ведомо. Но то, что ты держишь в темнице моего воспитанника, это уже дело из ряда вон выходящее. Этого я так оставить не могу.
– О ком ты говоришь? Не понимаю…
– О Василии Железняке.
– А… Этот хлоп. Он дезертир и гайдамак. Из Петербурга получено указание уничтожать отряды гайдамаков. Царь Петр не желает осложнений с Речью Посполитой из-за каких-то разбойников. Так что извини, Мусий, ничем помочь тебе не могу. Им занимаются люди из Коллегии. Завтра или послезавтра его повесят.
– Ты позволишь, чтобы повесили твоего родного сына?
– Что… что ты сказал?!
– То, что ты слышал. Твоя мосць еще не забыла Мотрю Горленко? Вспомни ваши тайные встречи и что ты нашептывал глупой девчонке на ухо. А она потом от тебя понесла. И родила. Сына Василия. Которому полковой есаул Григорий Железняк дал свою фамилию. Ты должен его помнить.
– Помню… а как же… – Полуботок на негнущихся ногах подошел к своему креслу и не сел, а рухнул в него. – Хочешь сказать, что этот гультяй, этот разбойник… мой сын?!
– До тебя, я вижу, мои слова доходят как до пожарной каланчи. Да, ясновельможный пан гетман, он твой сын, Василий Полуботок. И никакой он не гультяй, а добрый казак. Не обижен ни умом, ни статью, ни казацкими доблестями.
– А что Мотря… как она? – каким-то чужим голосом спросил гетман.
– Молись за упокой ее светлой души. Она уже на небесах. Всю жизнь любила тебя одного, так и не вышла замуж.
– Василий… сын… – Полуботок напряженно размышлял.
Он уже пришел в себя от неожиданного известия и думал, как ему поступить. В том, что Мусий говорит правду, гетман не имел ни малейшего сомнения. Гамалея никогда не лгал. Нередко в ущерб самому себе. Но Полуботок никогда ничего не начинал делать, не взвесив все «за» и «против».
