Когда Полуботок вошел в сторожку, казаки встали. Василий, узнав гетмана, низко поклонился ему, но смотрел на Павла Леонтьевича по-прежнему настороженно, как на чужого. Похоже, Гамалея не сказал парубку, с кем ему придется встретиться, смекнул Полуботок.
– А что, Мусий, – сказал гетман, – может, ты познакомишь нас?
– Давно пора, – сухо ответил Гамалея. – Василий, перед тобой твой родной батька. Ну, я пошел. Выйду, покурю. А вы тут поговорите…
Василий был сражен наповал. Старый характерник даже не намекнул по какой причине они не бегут подальше от Глухова, а остановились в сторожке, которая находится рядом со шляхом. Василий стоял, почти не дыша, и смотрел на Павла Леонтьевича округлившимися от дикого удивления глазами. С течением времени он начал догадываться, что его отец где-то неподалеку, душой это чуял, но даже не мог предположить, что когда-нибудь их встреча состоится, притом в таком месте и по такому случаю.
Полуботок в свою очередь тоже был поражен. «Мотря! – думал он. – Одно лицо! Как он похож на мою ясочку… Сын. Сынок…»
– Ну что, сынку, может, обнимемся? – не очень уверенно предложил гетман.
Василий подошел к нему, и Полуботок прижал его к своей груди. Железняк все еще находился в легком трансе, потому его движения были вялыми, а лицо не выражало никаких эмоций.
– Давай присядем, – сказал Павел Леонтьевич.
Они сели на скамью подле колченогого стола, сколоченного из не строганых досок. Гетман достал из кармана кунтуша серебряную фляжку и две золоченые рюмки.
– За встречу, – сказал Павел Леонтьевич. – За долгожданную встречу.
Они выпили. Дорогое фряжское вино горячим потоком сначала согрело голодный желудок, а затем ударило в голову. Василий немного расслабился и начал чувствовать себя гораздо свободней.
Гетман – его отец! Это была новость, которую он никак не мог переварить. Мать никогда не рассказывала об отце; она лишь скупо сообщила, что родитель Василия ушел на войну и где-то пропал. Может, погиб, а может, в плену. В те смутные времена многие росли без отцов – кого татары в ясыр взяли, кто погиб под Полтавой, а кто умер от болезней и недоедания на рытье петербургских каналов.
Кто он и почему ему дали чужую фамилию, мать не говорила. Это была запретная тема, и со временем Василий смирился с таким положением вещей, хотя и чувствовал, что за материными недомолвками скрывается какая-то тайна, к которой опасно прикасаться.
– Расскажи о себе, – попросил гетман. – У тебя есть семья?
Василий рассказал, не вдаваясь в подробности. Он понимал, что хоть гетман и отец, но его никак нельзя поставить вровень со старым Мусием, который был для Василия самым дорогим и родным человеком на всем белом свете. Поэтому многие личные тайны в своем рассказе он опустил. Впрочем, гетмана больше интересовали подробности жизни матери.
Мусий, выйдя из сторожки, сразу заметил темную фигуру, расположившуюся на толстом бревне. Поняв, что это телохранитель гетмана, Гамалея мгновенно успокоился. Неторопливо набив люльку табаком, он пустил в ход кресало и закурил. При этом его лицо на миг осветилось, и тут же со стороны бревна послышался удивленный возглас.
– Это ты, Мусий, или я сплю?
Гамалея подошел поближе, присмотрелся и широко улыбнулся.
– А то кто же, – ответил он и с удовлетворением выпустил дымное облако. – Здоров будешь, Грицко!
– Буду, а как же, – бодро ответил Потупа. – Чего ж не быть, если в поясе деньги звенят, а в шинке горилка как слеза. Ну, здравствуй, боевой товарищ… – Они обнялись.
– И где тебя черти носили, старый греховодник? – спросил Гамалея.
– Там же, где и твою милость.
Оба дружно рассмеялись. Неожиданно Мусию показалось, что под окнами сторожки мелькнула какая-то тень.
– Заметил? – тихо спросил он Потупу.
– Заметил, – так же шепотом ответил старый запорожец.
– Разделимся? Ты налево, я направо.
– Разделимся…
Гамалея хорошо раскурил люльку и примостил ее в развилку молодого деревца – чтобы соглядатаю был виден огонек, и тут же сгинул, словно его проглотила земля. Минутой раньше такой же трюк проделал и Потупа.
Соглядатай нашел удобное место, чтобы подслушать разговор Полуботка с Василием. Он прильнул к прорезанному в деревянном срубе небольшому отверстию, предназначенному для проветривания сторожки. В зимнее время оно закрывалось изнутри заслонкой, но сейчас было открыто, и соглядатай слышал каждое слово собеседников.
Мусий и Потупа хотели взять его живым, поэтому передвигались как бесплотные тени – так, что не было слышно ни единого шороха. Но не получилось. Соглядатай обладал поистине звериным чутьем. Едва казаки приблизились к нему, как он молниеносно выхватил саблю, и будь на месте Потупы кто-нибудь другой, менее искушенный в фехтовании, тут ему и пришел бы конец.
Чудом уклонившись от удара, старый Грицко мигом обнажил свою карабелу, но герца не получилось. В воздухе просвистела сабля Мусия, который не стал изображать галантного кавалера и искушать судьбу, и смертельно раненый соглядатай тонко закричал, как заяц-подранок.
– Капец, – с удовлетворением констатировал Потупа. – А что, Мусий, ты еще ого-го, и молодого за пояс заткнешь.
