– Или глаза мои врут, или на старости лет я совсем дурнем стал… От скажите мне, хлопцы, это Мусий Гамалея, или я сплю?
– До старости тебе, Иван, точно не дожить, не дадут клятые паны и подпанки, а что касается дурня, так кто ж куренного выберет не сполна разума?
– Мусий! А чтоб тебя!..
– Здоров был, Иван!
– Вот радость-то… Давай почеломкаемся.
– А давай…
Такой диалог происходил возле одного из куреней Олешковской Сечи. Куренной атаман Иван Гусак, грузный, краснолицый, с пышными усами, которые были его гордостью, раскрыл объятия, и побратимы расцеловались. Заслышав имя Гамалеи, к куреню начали постепенно сходиться казаки всех возрастов. Запорожцам старый характерник был известен не меньше, чем какой-нибудь гетман. Он считался живой легендой Сечи.
– Здравствуй, Мусий! Узнаешь?
– Ну-ка, ну-ка… Вот так дела! Максим Собачий Сын! Старый греховодник! Кафу помнишь?
– А то… Были времена…
– Приветствую тебя, Мусий! Доброго здоровья, Мусий! Какими судьбами? – раздавалось со всех сторон.
– Хома Крючок, Петро Зайтава! И вы тут, мои товарищи боевые! А это кто? Неужто Ясько Дигтярь?! С тебя же хан крымский, мне говорили, кожу снял и в бочке засолил. Живой… – Мусий совсем расчувствовался, даже слезы навернулись. – А что, паны-товарищи, в свой курень нас примете?
– Примем, примем! – раздалось дружное.
Иван Гусак приосанился, выпятил широкую, как бочка грудь и сразу стал похож на птицу, от которой он получил свое прозвище. Тем более, что у него был широкий плоский нос – словно клюв.
– В Бога веруете? – спросил он строго у беглецов, которые стояли позади Мусия Гамалеи.
– Веруем, батьку! – дружно ответили казаки.
Гамалея отмолчался. Но с него был другой спрос. Старому характернику ничего не нужно было доказывать и утверждать. Его заслуги перед сечевым товариществом все и так знали, поэтому каждый курень счел бы за честь иметь его в своих рядах.
– В церковь ходите?
– Ходим!
– Тогда перекреститесь!
Казаки начали креститься, а Гусак с удовлетворением улыбнулся – лучшего пополнения куреня и желать не приходилось. Все новоприбывшие молодцы были как на подбор.
– Истинно христианские души, – сказал он с воодушевлением. – Что ж, заходите в курень, располагайтесь, братья наши новые.
– А это наш взнос… – Мусий бросил одному из молодых казаков кошелек, который откликнулся мелодичным серебряным звоном. – Доброе дело нужно обмыть, чтоб не заплесневело.
Сечевики ответили радостным гомоном.
– Лаврин и ты, Панько, смотайтесь в шинок, – приказал куренной атаман. – Принесите горилки и что-нибудь закусить.
– Пусть купят у Лейзера, – сказал Мусий. – Скажете, что вас послал Гамалея. Лейзер хоть и обманет при расчете, но горилка у него всегда отменная.
Курень, в который приняли беглецов во главе с Мусием Гамалеей, назывался Пластуновским. Среди тридцати восьми куреней Запорожской Сечи Пластуновский курень – факт сам по себе удивительный. Все сечевые курени назывались либо в честь атамана-основателя (к примеру, Васюринский, Брюховецкий, Поповичевский), либо по местности, откуда вышли первые запорожцы (Уманский, Полтавский, Каневский). И только Пластуновский курень назывался по роду деятельности казаков, его составлявших.
Деятельность пластунов всегда окутывал покров тайны. Скрываясь, как звери, по тернам и камышам, они умели выть волком, кричать перепелом, ужом проникать в самые узкие лазы, быть бесшумными, как сова-охотница, и питаться всем, что только попадалось им на пути. Пластуны выслеживали врагов, внезапно нападали на них и даже в малом количестве побеждали значительно превосходящие силы противника.
Их нередко путали с казаками-могильниками, устраивавшими свои наблюдательные посты-засады на высоких степных могилах (курганах) и сообщавшими о передвижении татарских чамбулов, а также с характерниками, о которых ходили легенды. Живя вблизи татар, которые главным своим занятием считали набеги на христиан, запорожские казаки всегда принимали меры по охране своих границ от внезапного вторжения. Даже в Олешковской Сечи, будучи практически подданными крымского хана, сечевики не забывали о предосторожности.
Средствами охраны у запорожцев были бекеты, радуты, фигуры и могилы. Бекетами назывались конные разъезды казаков, радутами – тщательно замаскированные помещения для сторожевых бекетов, а фигурами – ряд бочек, связанных между собой и поставленных друг на друга. На верху фигур устанавливались пучки соломы, которые зажигались при появлении татар.
Обычно пластуны шли в поиск небольшими группами по три, пять или десять человек, устраивая в густых зарослях у троп свои «засеки» или «залоги», в которых томительно долго сидели на корточках, не шелохнувшись, порой всю ночь. Почуяв опасность, пластун мог отреагировать на нее молниеносно метким выстрелом даже в полной темноте, поскольку посредственных стрелков в пластуны не брали.
Вся деятельность пластуна так или иначе была связана с понятием «сакмы». Само это слово в переводе с татарского означает вообще любой след, оставленный человеком или зверем, но у пластунов оно приобрело более широкое значение.
