Казаки заготавливали не только корневища, но также листья и пыльцу. Корневища резали на куски и высушивали в тени, предварительно провялив на солнце. Листья рогоза казацкие знахари использовали как противоцинготное средство, а пыльца обладала сильным кровоостанавливающим эффектом. Ели и молодые побеги, которые варили и солили. Кроме использования в казацкой медицине, из листьев плели корзины, циновки и коврики.
В первый же день пребывания в Сечи Василию пришлось столкнуться с запорожским судом. Во время буйного пиршества, устроенного Мусием по случаю вступления беглецов в Пластуновский курень, непривычный к большим дозам спиртного Василий вышел проветриться. И сразу же наткнулся на столб, к которому был прикован цепью за ногу и привязан запорожец, преступивший казацкий закон.
Судя по его изможденному виду, возле столба он стоял никак не меньше двух суток. Когда Василий подошел к нему, казак дремал, опустив голову на грудь; упасть или сесть ему не позволяли веревки. Рядом лежала связка палок – кийков. Из рассказов Гамалеи о нравах и обычаях Сечи, Василий знал назначение этих палок. Во время стояния преступника у позорного столба к нему подходили товарищи. Одни, более жалостливые, лишь молча смотрели на осужденного, даже утешали, а другие, напившись пьяными, ругали его и били киями.
Но были и любители поиздеваться. Захватив с собой горилку и калачи, они поили и кормили нарушителя неписанного казачьего законодательства, а если тот отказывался от угощения, то кричали: «Пей, ворюга, курвий син! Если не будешь пить, то будем тебе бить!» Когда преступник поддавался на уговоры и выпивал чарку-другую, то эти «шутники» говорили: «Ну а теперь мы тебя немного побьем!» И напрасно тогда преступник молил о пощаде; на все его просьбы о помиловании казаки упорно отвечали: «Потому ми тебе, собака, и горилкою поили, чтобы хорошо побить!»
В таком положении преступник мог оставаться до пяти суток – по усмотрению судей. Но чаще всего спустя день-два преступника забивали до смерти, после чего его имущество отбиралось в пользу войска. Однако были случаи, когда некоторые из преступников не только оставались после такого наказания в живых, но даже получали от сердобольных товарищей деньги на откуп.
Василий хотел уже потихоньку отойти от столба, но тут казак поднял веки, посмотрел на Железняка мутными, слезящимися глазами, и тихо сказал охрипшим голосом:
– Что стоишь? Бери кий и бей. Да посильнее. Мне уже давно пора умереть… а смерть все никак не идет.
Его оголенная спина, над которой роились мухи, была сплошь исчерчена синими и красными полосами. Похоже, истязатели казака не сдерживали силу удара.
– Мне ничего не известно о твоих провинностях, – ответил сильно смущенный Василий. – Так что бить я тебя не буду.
– Ты чересчур добрый… молод еще. Ну, коли так, принеси воды. Во рту пересохло…
Василий сбегал к колодцу и притащил к позорному столбу полную бадейку. Казак пил так долго, что Железняк испугался, как бы он не лопнул. Оторвавшись от бадейки, казак сказал:
– Хух! Как на свет народился. Вылей остаток мне на голову…
Холодная вода освежила и взбодрила казака. Его глаза прояснились, очистились от мути, и стали жгуче-черными. Василий даже вздрогнул, когда встретился с ним взглядом.
– Что-то я не припоминаю тебя… – сказал казак.
– Нас только сегодня приняли в Пластуновский курень.
– К Ивану Гусаку? Это человек… Не то что наш кошевой, Кость Гордиенко… чтоб его в пекле черти цепами молотили, как ржаной сноп! – выругался казак. – Загнал нас к басурманам и держит тут всех, как Рябка, на привязи. Ничего не моги – ни татар пощипать, ни польской шляхте кровь пустить. Казаки мы или нет?!
Василий промолчал – вопрос был чисто риторическим. Казак зло сплюнул, а затем вдруг спросил:
– А кого это – «нас»? Я так понял, что, кроме тебя, к пластунам еще кто-то прибился. Я правильно разумею?
– Да. Кроме меня и Мусия Гамалеи…
– Стоп! – страшным голосом вскричал казак. – Повтори, что ты сказал! Мусий Гамалея в Сечи?!
– В Сечи. Сегодня прибыли…
– Так что ж ты раньше ничего не говорил?! Ступай к Мусию и скажи, что его кличет Иван Дзюба. Поспешай, казак, поспешай!
Василий повиновался. Огромное волнение приговоренного к позорной казни передалось и ему.
При упоминании имени Дзюбы старый характерник удивленно поднял седые брови и обернулся к куренному атаману. Иван Гусак допил чарку, вытер обшлагом кунтуша усы и ответил на безмолвный вопрос Гамалеи:
– Чтоб этому Дзюбе лошадиным копытом под ребро! Подставил Сечь, сучий сын, перед татарами. У басурман сейчас замирение с царем Петром, а Дзюба подался в гайдамаки. Собрал людишек, пятнадцать человек, – шляхтичей, донских казаков, крестьян, молдаван, даже двух крещеных евреев – и ну разбойничать на Киевщине и Брацлавщине. Кордон они перешли под предлогом поступления на польскую службу – шляхтичи играли роль вербовщиков. Много купеческих обозов ограбили. Хороший куш взяли. Дзюба сам рассказывал, что однажды на долю каждого пришлось по 450 злотых. Ого!
