Бывалые опытные сечевики слушали «сакму», прислонив ухо к земле; и если слышен был гул от копыт лошадей татарской орды, то говорили: «сакма гудит». Пробираясь потайными тропами в днепровских плавнях, пластуны чутко присматривались ко всем следам, оставленным на мягкой заболоченной почве. Порою передвижение противника можно было определить по стаям всполошенных появлением человека птиц, а вражескую засаду с головой выдавали тучи кровожадной мошкары, клубившейся над этим местом.
Когда за пластунами устраивали погоню, они могли не только бесшумно ползать, вжимаясь телом в землю и работая локтями и коленями. Пластуны начинали «путать сакму», применяя различные хитрости: долго петлять, прыгать на одной ноге или идти спиной вперед, вводя противника в заблуждение. Нередко пластуны, чтобы сбить со следа собак, натягивали на себя свежие бараньи шкуры или посыпали тропинку смесью табака и других травок, напрочь отбивающих нюх у ищеек.
Сама специфика их службы с чередованием долгой, томительной бездеятельности и постоянной готовности к схватке породила особый тип воинов. Пластунами были в большинстве своем люди средних лет, поскольку считалось, что молодые слишком горячи для этого дела, а к старости человек уже становится тяжелым на подъем, не обладающим нужной реакцией и сноровкой.
Василий, которому никогда не доводилось бывать в Сечи, был на седьмом небе от счастья. В отличие от старших товарищей по побегу, все ему было внове, интересно, он везде совал свой нос и не получал по нему лишь по той причине, что многие в Коше знали, какая фигура стоит за его спиной – характерника Мусия Гамалею не только уважали, но и побаивались.
В противном случае новоиспеченный сечевик запросто мог стать мишенью для насмешек, благо острословов в Сечи хватало; и что еще неприятней, Василию, как самому молодому, могла светить в курене роль помощника кашевара, мальчика на побегушках, который носит воду для костра, заготавливает дрова и разделывает рыбу или дичь, когда охотники возвращаются с удачей.
Но мудрый Мусий по молчаливому согласию с куренным атаманом дал Василию возможность обжиться, присмотреться к вольной сечевой жизни, которая на поверку оказалась не такой уж безоблачной и легкой, как сначала показалось молодому неофиту. Буйные степные ветры постоянно засыпали наполненные водой рвы, окружавшие валы Сечи. И как не тяжко было избавляться от извечной казацкой лени (очень похожей на зимнюю спячку некоторых животных), овладевавшей запорожцами в промежутках между боевыми походами, все равно приходилось брать в руки лопату и надрывать руки и спину, очищая рвы от ила и песка.
Конечно, в куренях находился и работный люд. Но то были мастера: кожемяки, кузнецы, шорники, сапожники, оружейники, портные… Использовать их на земляных и иных работах, не связанных со специальностью, запрещалось. Разве что во время осады Сечи; но тогда все становились воинами, а если требовалось, то и землекопами.
Казацкой сторожевой залоги в Сечи насчитывалось чуть больше полутора тысяч сабель (хотя на самом деле запорожцев было значительно больше). Другие запорожцы кочевали куренями по Бугу, Великому Ингулу, Исуни, Саксагани, по Базавлуку, Малой и Великой Камянках, по Суре, Самаре и самому Днепру – по обеим его сторонам.
Забот и работ тем, кто остался в Коше, хватало. Нужно было и охотиться, и рыбу ловить, и соль заготавливать для продажи, и селитру, чтобы из нее делать порох, и на сторожевых вышках нести дежурство, чтобы в Сечь не пожаловали незваные гости – солдаты русского царя или татарская орда. Хоть запорожцы и жили последнее время с крымчаками в мире, но веры им все равно не было.
О том, чем кормить общество, должны были заботиться куренные атаманы. В каждом курене (а было их тридцать восемь) велось свое хозяйство, и на общие средства содержался стол для всех его членов. Обычной пищей сечевиков были соломаха – ржаное квашеное тесто, кулеш – просяная каша с салом, тетеря – похлебка из ржаной муки и щерба – рыбная уха.
Средства и всякие припасы сечевики добывали преимущественно на своих вольностях. На новогоднем собрании все вольности расписывались по количеству куреней на тридцати восьми бумажках – так, чтобы во всякой части более-менее одинаково было земельного и водного добра. На глазах всего общества военный писарь скручивал эти бумажки – их называли лясы – и клал их в свою шапку, а потом, хорошо потрусив, предлагал куренным атаманам тащить свой жребий. Какому куреню какие вольности приходились, теми он и должен был пользоваться весь год.
Обычно накануне весны в куренях тянули еще одни лясы – кому из товарищей выпадет жребий промышлять в запорожских вольностях, а кому оставаться на страже в Сечи. Как только реки сбрасывали лед, большинство запорожцев уходило рыбачить и охотиться.
