Тогда Ассовум решил заняться скорбным приготовлением трупа к предстоявшему назавтра погребению. Он положил его на разостланный на полу свой плащ, тщательно обмыл тело и волосы, затем сложил на груди ее руки. Правая была крепко сжата, и он уже хотел так и оставить ее, как ему почудился зажатый в этом кулаке какой-то предмет. С усилием разжал он закоченевшую руку жены и увидал большую роговую пуговицу, оторванную, по-видимому, во время борьбы от одежды убийцы.
Несмотря на кажущуюся важность такого открытия, Ассовум только печально покачал головой и спрятал ее в карман: он не надеялся по этой ничтожной и неотличительной примете найти убийцу.
Потом он опять тихонько уселся против тела Алапаги и оставался, не шевелясь, в таком положении всю ночь. Огонь давно уже потух, а Ассовум все сидел, бесцельно вперив взор в бездыханный труп той, которая была для него дороже всего на свете.
После тщательного осмотра хижины индеец вышел из нее и стал исследовать ее снаружи. Туг уже не было ни малейших следов чьего-либо пребывания. Проливной дождь смыл и уничтожил все. Правда, у самого берега реки Ассовум обратил внимание на обломанные нижние ветви дерева, но под ним не осталось никаких следов.
Не обращая внимания на вошедших, Ассовум оставался все в том же застывшем положении. Наконец Браун тихонько дотронулся до плеча своего друга. Только тогда индеец очнулся.
- Вставайте, Ассовум! - сказал молодой охотник. - Пора приготовиться к похоронам. После погребения вашей жены мы хорошо подумаем и о мести убийце!
Индеец машинально повиновался, точно еще не понимая, что ему говорят, и так же машинально произнес:
- Да, да, отомстить за нее! Идемте, белый друг!
Краснокожий засунул за пояс маленький томагавк жены и помог белым перенести труп Алапаги в приведенную ими лодку.
Вильсон предложил было Ассовуму подкрепиться стаканом виски, но тот только качнул головой: теперь ему не нужно было ни подкрепления, ни тепла. К усталости и к холоду он был совершенно нечувствителен.
Вскоре лодка, повинуясь сильным ударам весел, быстро двинулась вперед и поплыла вверх по реке к жилищу Гарпера, находившемуся милях в десяти отсюда.
Ферма Гарпера находилась в нескольких десятках саженей от берега реки. Несмотря на то что она была приобретена владельцем еще очень недавно, земля ее была уже почти совсем расчищена и кое-где засеяна маисом. Повсюду валялись срубленные стволы деревьев. Самый дом устроен так удобно и прочно, как немногие из жилищ здешних неприхотливых и нетребовательных жителей. Все носило отпечаток прочности и солидности. Двойные рамы окон, плотные двери, крепкая крыша и толстые стены говорили о том, что строитель ставил дом на долгие годы. Не довольствуясь близостью реки, он выкопал еще для питьевой воды на дворе фермы колодец. Вокруг главного, жилого здания было разбросано несколько сараев и кладовых. Все дышало достатком и трудолюбием. На дворе бродили домашние птицы, с кудахтаньем отыскивающие корм, а к забору были привязаны две прекрасные лошади северной породы.
На площадку перед этим-то домом и приехали фермеры, оставившие Ассовума и Брауна для перевозки убитой Алапаги. Робертс, приехавший вместе с остальными, крайне удивился полному безлюдью, царившему на дворе и вообще вокруг фермы. Когда же он, приотворив дверь, вошел внутрь жилища своего доброго знакомого, ему стало понятно такое безлюдье.
Бедный Гарпер лежал больной, разметавшийся на кровати в лихорадочном бреду. Это-то и помешало ему, обыкновенно такому гостеприимному хозяину, встретить своих гостей как подобает.
Странно было то, что Гарпер, не имевший ни одного врага, а много друзей и пользовавшийся симпатиями людей, знавших его, валялся теперь без всякой помощи я участия и около него не было ни одного живого существ которое могло бы подать ему хоть стакан воды.
Робертс и Баренс, наиболее симпатизировавшие старику, почувствовали при таком зрелище угрызения совести и, подойдя к больному, взяли его за руки. Гарпер бредил и не узнавал их. Он говорил что-то об охоте, о своих приключениях, о племяннике, убившем своего противника.
Как раз в это время вошел в комнату приехавший для совершения погребения Роусон.
- Назад! Прочь! - закричал ему прямо в лицо метавшийся на постели Гарпер. - Твои руки еще в крови, несчастный убийца! Умой их поскорее, а то они выдадут тебя! Да спрячь поскорее нож. О, ты меткий стрелок: таких ран не залечишь!
Методист, не поняв, в чем дело, страшно побледнел, отступил назад и взглянул на Робертса, склонившегося над больным, как бы требуя ответа.
- Мой друг болен, - ответил тот. - Он бредит об убийстве Гитзкота Брауном и не может успокоиться.
- Странный, однако, бред! - сказал Роусон, еле справляясь со своим волнением и подходя к кровати.
- Гарпер, - обратился он к больному, - полно, успокойтесь! Здесь ваши друзья и больше никого.
С этими словами методист положил свою холодную руку на пылавший лоб больного. Гарпер, не дав ему времени договорить последних слов, закричал:
