– Знаете, Юра… – тихо начал Сан Саныч. – У нас с вами наверняка есть то, что мы не можем сказать друг другу. Есть определённые обязательства перед теми, кто нам доверил свои секреты, возможно, даже государственную тайну. Я и вы это понимаем. Люди мы служивые, повидали на нашем веку многое. Хочу сказать вам одно: я никогда не предавал и не подставлял своих коллег, друзей-товарищей. Вас я хочу считать своим другом, человеком, близким мне по духу. Если вдруг понадобится помощь, любая – хоть по работе, хоть просто по-человечески – я всегда приду к вам на выручку как к другу. Вы понимаете меня, а я вас. Никаких недомолвок между нами нет. Каждый из нас делает своё дело по службе, по-мужски, и это правильно. Так и должно быть. Мы с вами поняли друг друга. Даже без слов.
Старшинин, улыбаясь, посмотрел на Юрия. Тот улыбнулся в ответ.
– Сан Саныч, я полностью с вами солидарен. И хочу сказать, что тоже считаю вас своим другом. Хотя байки ходят, что в нашем возрасте поздно искать друзей: они или есть, или их нет. Но я с этим не согласен. И то, что мы поняли друг друга без лишних слов – это хорошо. Значит, есть высокая степень доверия. Помните нашу первую встречу? Вы тогда окликнули меня по позывному. Его знают лишь единицы. Я уже тогда догадался, что вы знаете немного больше обо мне и моей, скажем так, задаче помимо съёмок фильма. Я прав?
Старшинин утвердительно кивнул головой. Орлинский продолжил:
– Если что, всегда можете на меня рассчитывать. Я ваш друг! Юрий поднялся и протянул руку Сан Санычу. Тот тоже встал со своего места, и друзья крепко пожали руки.
– Юра, я ненамного старше и в звании недалеко ушёл. Поэтому есть предложение: давай на «ты»? Считаю, что это будет правильно.
– С превеликим удовольствием, Сан Саныч! – рассмеялся Орлинский. – Тогда, может, по пятьдесят? Ты же не за рулём? С водителем?
– Так точно, не за рулём! Давай, Юра, по маленькой! За дружбу!
Орлинский быстренько достал из холодильника лимон, нарезанный дольками, в блюдце под хохлому, а из офисного шкафа появилась наполовину полная бутылка хорошего коньяка и два гранёных стакана. Друзья, звякнув ими, выпили стоя за настоящую мужскую дружбу. Всё-таки она есть – настоящая и бескорыстная, и в детстве, и сейчас, когда виски мужиков стали покрываться налётом благородного серебра.
Потом, уже дома поздно вечером, Юра вспомнил кое-что из своего детства.
В середине первого Юриного учебного года, когда мальчиков и девочек уже определили в октябрята и разделили по пятёркам-звездочкам, подъёмы ранним морозным утром и походы в сумерках в школу начали тихо и уверенно надоедать.
После уроков детвора каталась с горок на пакетах из под динамита. Взрывчатка при поисках золота – дело необходимое. Так что упаковки было много и она пользовалась зимой большим спросом у ребят.
Однажды в первом классе, во время длинной перемены, когда кушаются положенные в ранцы заботливыми мамами яблоки и бутерброды, а пацаны проверяют лётные качества самолётиков, сделанных во время уроков, Орлинский, запрыгнул на парту и радостно крикнул: «Ленин – брат Гитлера!» Детишки по-прежнему жевали, галдели, в общем, продолжали радоваться перемене. Тогда Юра, всё же пытаясь донести мысль до одноклашек, повторил и добавил: «Ленин – брат Гитлера, Ленин вождь и Гитлер вождь, значит, они братья!» Логика его была железной, как в фильмах про индейцев с перьями на головах. Ведь он лично видел и слышал, как Гойко Митич, главный индеец Советского Союза, говорил бледнолицему полковнику: «Ты вождь и я вождь, значит, мы братья!»
Ребята и девчата наконец обратили внимание на оратора. А в дверях стояла Зинаида Ивановна, и по её доброму и побледневшему лицу было видно, что она всё слышала. Орлинский смутился из-за того, что залез в ботинках на парту, и с виноватым видом спрыгнул на пол.
Прозвенел звонок. Все засуетились и скоренько направились по своим местам. Всё было как всегда, начинался третий урок – чтение. Когда краснощёкие и растрёпанные первоклашки стихли, положив буквари перед собой, учительница попросила Юру стать в угол рядом с входной дверью. Он вышел из-за второй парты, сделал три маленьких шага, оказался лицом к лицу с углом абсолютно синего цвета и подумал, что это наказание за прыжки на парту. «Что ж, виноват», – согласился Юра. Минуту он был в напряжении, а когда начался урок, уставился на одну из пупырышек на стене и как-то сразу выровнял дыхание и расслабился. Эта пупырышка почему-то завладела его вниманием и даже сознанием, которое умещалось в голове с чубчиком, уложенным на правую сторону.
В углу стоялось легко. «Сынок, дальше Магадана ссылать некуда» – внезапно раздался голос отца из синего угла. – «Проси прошения у Зинаиды Ивановны и садись за парту». – «Индейцы?» – спросил из синей пупырышки любимый дед.
Орлинскому стало очень интересно и даже вначале немного не по себе. Голоса принадлежали его близким и любимым людям…