После того как Пашков тайно "застукал" Калину с Кондратьевой, он, встречаясь с ней, невольно сравнивал её с Настей, ведь они были примерно одного возраста. Даже с учётом того, что Людмила была коренной москвичкой, а Настя провинциалкой, моталась с ним полтора десятка лет по гарнизонам, даже с учётом "замыленности" его глаза (каждый муж за долгие годы привыкает к облику жены и перестаёт видеть достоинства), жена внешне ему казалась "на порядок" лучше. Он так и не мог уразуметь, что привлекало Калину в Людмиле. Пашков знал мужчин, жизненное кредо которых заключалось в поиске всё новых женщин, они даже вели своеобразный учёт своих побед и потом говорили, что в старости будет что вспомнить. Но Калина на такового "учётчика" не походил.
В конце апреля вновь какая-то "муха" укусила Шебаршина. До того появлявшийся на заводе раз, от силы два в неделю, он стал заявляться почти ежедневно. Приходил обычно злой, нервировал всех придирками. Однажды ему вновь удалось довести до слёз Людмилу...
- Знаешь... он мне... он мне опять... что я ворую... и про пять лет,- всхлипывающая химичка прибежала в кабинет, где Калина и Пашков "подбивали" накладные. - Он же ничего понимать не хочет. Я ему про потери в процессе электролиза, а он мне...
Калина как мог утешал любовницу... и потом после работы тоже. На следующий день держать ответ перед директором пришлось уже Пашкову. Шебаршин в бухгалтерии обнаружил несовпадение в количестве полученных Пашковым от Горбунова золотых разъёмов во время той первой ЦУПовской приёмки, когда кладовщик со снабженцем поделили излишек. Он сравнивал накладную с пришедшим позднее документами из ЦУПа.
- Как же так, Сергей Алексеевич...? Вот тут чёрным по белому, в ЦУПе нам отгрузили 1284 разъёма. А вы сколько приняли?
- Девятьсот тридцать два,- не моргнув глазом ответил Пашков.- Могу подтвердить это официальной накладной. Под ней подписи моя и Горбунова.
- Да видел я эту вашу накладную. Меня интересует куда девались более трёхсот разъёмов?!
Дальше последовал поток брани с обязательной угрозой: пять лет по первой ходке. Пашков держался внешне спокойно, но внутри ощущал понятный дискомфорт - ведь эти триста разъёмов они с Горбуновым поделили пополам и тот уверял, что это излишки, и вот на тебе... Впрочем, Пашкову особо бояться было нечего, крайним и на этот раз оставался снабженец. Плохо было то, что Шебаршин что-то заподозрил.
Горбунов прибежал на завод для "консультаций" после обеда того же дня, трясясь от волнения - у него тоже был нелёгкий разговор с директором. Тем не менее, он уверял, что сумел убедить Шебаршина, что эти разъёмы "тяпнули" ещё в ЦУПе тамошние грузчики. Пашкова, правда, это не успокоило. Он не сомневался, что теперь директор будет всячески их "ловить". По поводу пропавших разъёмов Шебаршин "вздрючил" и Калину, выяснив, что тот не присутствовал во время той памятной приёмо-сдаче ценнейшего материала.
Вскоре стала ясна истинная причина ухудшения настроения у директора. Дело было в том, что более пятидесяти килограммов золотой шестипроцентной лигатуры, полученной в результате переработки "англичанки", на подмосковном комбинате определили как четырёхпроцентную. То есть фактически там умыкнули килограмм чистого золота. Шебаршин подал в суд и... проиграл. В судах по прежнему в силе был негласное имперское правило: с государством не борись, с государством не судись. Не в силах бороться с воровством на уровне гос.предприятия, он принялся энергично искоренять таковое внутри своей фирмы. Но слишком далёк был директор от производства, не желал пачкаться, окунаться в его недра, а Калина "его" человеком так и не стал. Уж очень жадён и совершенно равнодушен к личным проблемам сотрудников был Шебаршин. Даже его компаньон Ножкин, мучающийся в примаках, не мог добиться от него кредита на покупку собственной квартиры. А уж Калина... Шебаршин искренне считал, что две тысячи рублей в месяц для него, человека из провинции, вполне приличная зарплата.
Пашков тем временем "вышел" на рекордный уровень "добычи" - в апреле он принёс с Рождественки тысячу четыреста долларов. Настя уже не знала радоваться или печалиться всё усиливающемуся "зелёному дождю". Она хорошо видела, что для мужа это оборачивается слишком сильным нервным напряжением. Тем не менее, в апреле они купили и поклеили дорогие импортные обои и думали покупать "стенку". Откладывать на книжку, как это они делали в советское время, когда особо нечего было купить, Настя боялась, ведь те деньги всё равно сгорели в инфляционном пожаре. Но и совсем не откладывать она не могла. К счастью муж приносил столько, что хватало и на "запас", и на покупки. Впервые за последние шесть лет Настя перестала трястись над каждой копейкой.
Пашков продолжал компенсировать отрицательные эмоции полученные на работе с помощью лекций профессора Матвеева, тем более, что Настя это понимала и не препятствовала мужу, когда тому приспичивало окунуться в "ауру" мировой художественной культуры.
