На другой день явился уже протрезвевший Горбунов и стал сдавать привезённый материал. Он поведал, что его"нагрузили" ещё в ЦУПе, тамошние сдатчики, и потому он толком не помнил, что и сколько ему там погрузили, а главное, количество матриц почему-то не было указано в приёмо-сдаточных документах. Потому Пашкову удалось легко скрыть недостачу одной. Однако держать на малом складе такой большой блок было опасно. Туда мог зайти Шебаршин, любящий совать нос именно по "тёмным углам". Не хотелось чтобы и Калина случайно сделал это "открытие". Надо было как можно скорее извлечь ценные реле и выбросить металлический корпус матрицы на свалку. Это можно было сделать только после смены, когда все уйдут.
Рабочие ушли как обычно в половине пятого. Пашков сидел у себя в кабинете и ждал когда уйдут Калина с женщинами из химлаборатории. Идти им предстояло мимо кабинета и он следил чуть приоткрыв дверь. Вот ушла Гришина. Прошло пять... десять минут... ни Калины, ни Кондратьевой не было. Пашков подумал, не ушли ли они через другой выход, хоть это было и неудобно. Он осторожно подошёл к кабинету Калины, который запирался на висячий замок, но сейчас замка не было. В коридоре стояла тишина, немногие представители старой цеховой администрации, базирующиеся в соседних кабинетах, заканчивали свою мизерно оплачиваемую работу намного раньше фирмачей, все двери были закрыты.
Пашков подкрался... из-за двери ничего не было слышно... Дёрнуть за ручку, постучать...? А вдруг Калина спросит, что он тут делает после работы? А если он там не один? С кем, догадаться было нетрудно. Но если так, Людмила, видимо, делала всё, чтобы подавить стоны...
Нельзя сказать, что Пашков не поверил тем словам Круглова о связи между Калиной и Кондратьевой. Тогда, осенью он ещё недолго работал и как-то не обратил на данное обстоятельство особого внимания. Ему тогда было не до того.
... Пашков с минуту напряжённо стоял у двери, прежде чем понял, что услышанное им от бывшего бригадира не сплетня, а чистая правда. Он тихо, на цыпочках отошёл, вернулся в свой кабинет. Ничего другого не оставалось, только ждать. Закрывшись изнутри он стал прислушиваться к тишине за дверью, но любовники всё не шли...
Мысли Пашкова самопроизвольно потекли в "эротическом" направлении. Он попытался представить, как может выглядеть начальница химлаборатории обнажённой. Привлекательной картины не получалось. Нет, Кондратьева была совсем не в его вкусе: слишком широкоплеча, грудь непропорционально мала, бёдра хоть и широкие, но какие-то "квадратные", лишённые фигурности. И вообще вся её тяжеловесность достигалась не за счёт плоти (Пашков для сравнения держал в уме тициановских и кустодиевских женщин), а за счёт чрезмерно крупной для женщины кости, о чём недвусмысленно говорил её "не женский", не менее сорокового, размер обуви. "Уж лучше бы он ко второй, к Гришиной подъехал",- подумал Пашков. Вторая химичка, правда, была чуть постарше своей начальницы, она уже успела выдать замуж свою дочь и теперь ждала появления на свет внука... Но у этой "без пяти минут" бабушки была чисто женская фигура: узкая вверху, заметно шире внизу, аппетитные бёдра..."И чего он в этой Людке нашёл?",- удивлялся своему начальнику Пашков.
Наконец раздались голоса и шаги. Калина и Кондратьева переговаривались вполголоса, уверенные что рядом никого быть не может. Судя по голосам они были веселы и спокойны...
Почти три часа, запершись на складе, Пашков извлекал золотые реле. Это оказалось трудоёмким делом, ибо к контактам реле было подпаяно примерно по полтора десятка проводов, которые необходимо было перекусить кусачками... На свалке уже пустой корпус, чтобы не "мозолил глаза" пришлось забросать всякой всячиной. Реле были настолько тяжелы, что Пашков взял сначала полсотни, а остальные спрятал до следующего раза. Но всё равно сумка так оттягивала плечо, что он испугался, как бы не оторвалась ручка. Дома Настя и без того обеспокоенная задержкой, увидев его битком набитую сумку с тревогой спросила:
- Долго ты сегодня... Что, ценные вещи?
- Да, очень. Надо было обязательно их вынести...
