– Бей! – кричал вместе со всеми Алёшка. Его ноги стали невесомыми, он вырвался вперёд. Взмахнув саблей, парень развалил на две половины чью-то улепётывающую спину. Нагнал следующую и отвёл руку для удара. Неожиданно убегавший остановился и повернулся к Алёшке. В молодом безбородом лице было столько ужаса, что юноша готов был остановить смертельный полёт своего клинка. Но рука, подчиняясь инстинктам многолетней выучки, всё доделала сама.
Только после этого Алёшка остановился.
«Что это я? – отдыхиваясь после стремительного бега, подумал он, глядя на разваленную грудь молодого богдойца. – Зачем я их, они ведь бегут?
Мимо него проносились озверевшие ватажники, а он продолжал стоять под свинцовыми тучами, наползающими с Адзи-хурень. Быть беде, говорили они. Юноша развернулся и пошёл назад. Тупой толчок в плечо опрокинул его на спину.
«Пищаль? По мне? Почему?» – Роем пронеслись в голове мысли.
И уже теряя сознание, в паре десятков сажен от себя он увидел злобный прищур глаз убийцы.
«Епишка! Вот стервота! – узнал парень ватажника.
Осенний день близился к полудню. Внимательно вглядываясь в путанные заячьи следы, Алёшка держал стрелу на тетиве ачанского охотничьего лука. Он верно выбрал точку, куда должен был выскочить перехитривший сам себя косой, и ждал его появления.
Неожиданно, посторонние звуки отвлекли его внимание от тропы, и парень повернул голову на шум. И, как всегда бывает в таких случаях, именно в этот момент на него выскочил заяц. Резко остановившись, косой гигантским скоком ушёл в сторону и бросился наутёк. Алёшка не стал изводить понапрасну стрелу, а лишь досадливо сплюнул и толкнулся лыжами в сторону непонятных хрипов.
Едва он обогнул толстую ёлку, как увидел нехорошую картину. В искрящемся непорочной белизной снегу барахтались два тела.
Совсем молоденькая девчонка, выпучив испуганные глаза, пыталась отбиться от бородатого дядьки. Ей было очень страшно, но она не могла даже кричать – рот её крепко зажимала грязная ладонь – и билась отчаянно и безуспешно, словно попавшая в силки птица.
И такая непросветная жалость резанула Алёшку по сердцу, когда на нём остановился её дикий взгляд, что он яростно заскрипел зубами.
– Отпусти, гад! – неожиданно легко оторвал он от страдалицы сухопарое тело ватажника и отбросил в сторону.
– Ты это чего, малой? – недоумению Епишки-ватажника не было предела. – Енто ты из-за дикой девки на меня ссоры напущаешь?
– Не трогал бы ты девки, – угрюмо произнёс Алёшка, непроизвольно стиснув рукоять сабли. – Молода больно.
– И нехай, што молода? – начинал свирепеть ватажник. – Так скуснее будет. Никак ты брат иённый, али жаних? Инородку чумазую пожалел, а подельщика своённого готов сабелькой посчикотать?
В глубине души Алёшка понимал, что Епишка прав некой стадной правдой. Закон гласит примерно так: «Что бы ни сделал твой товарищ, он всегда прав, потому, что вы в одной лодке. И в прямом и переносном смысле. И держаться вам следует вместе. Неизвестно, что жизнь преподнесёт за следующим изгибом реки».
Недаром атаман карал самые малейшие проявления недружелюбия среди своих. Да и столько уже было пущено кровушки по берегам Омура-реки, что жизнь этой канарейки ничего не решала.
Но в его молодой голове формировалась некая своя, отличная от общепринятых канонов ватаги правда, и за эту правду он был готов сражаться. Выросший и возмужавший подле отца, Алёшка не знал материнской ласки. Рано ушла из жизни Олёна. Сожрала её в одночасье хворь простудная. И жалел он женскую породу, скучая по мамкиным тёплым рукам и ласковому голосу. Долго терпел он, глядя, что творят его сотоварищи в даурских, дюренских, а теперь уже и в ачанских городках. А ноне, видать, нарыв этот лопнул.
– Нет, Ляксей, не прав ты, – потянул Епишка из-за голенища швырковый нож. – Не можно так с товарищем своим обходиться.
– Не балуй, – отрезая все пути к прежней жизни, выдавил Алёшка. – Чуешь ведь что не совладать тебе со мной. Не охота мне из-за тебя грех на душу брать.
Знал ватажник, что прав юнец. Хоть и молод он был годами, да не раз являл удаль свою в кровавых сечах. Ни в чём не уступал старым казакам. Не зря Алёшка с детства перенимал всё отцовское умение в воинских забавах. Знатным был есаул казаком, было чему у него учиться.
– Научил волчонка Андрейка, – ярясь в тщетной злобе, прошипел Епишка. – Бойся меня, Ляксей, не прощаю я обидов.
– Иди, иди, – махнул рукой парень. – Бог подаст.
Проводив взглядом скукожившуюся спину, Алёшка взглянул на девчонку.
– Вставай, – протянул он ей руку.
Девчонка испуганно смотрела на парня. Во взгляде металось недоверие и надежда. Затем она решительно встала и признательно посмотрела на спасителя. Непозволительно длинные ресницы благодарно моргнули и взметнулись под самые брови.
«Красивая, – отметил про себя Алёшка. – Не зря Епишка за нож хватался».
А девчонка и впрямь была хороша. И красота эта была необычная, не местная. Что-то непростое проглядывалось в её осанке и гордом взгляде.
