– Это будет вашим пропуском, вашим паролем и вашим опознавательным знаком. Любой человек, связанный с ОАС, «Иностранным легионом», или с «Германским африканским обществом», – а таковых на окрестных франко-итальянских берегах теперь великое множество, – тут же постарается прийти вам на помощь. То есть мальтийский крест на вашем парусе станет таким же международным тайным знаком, как перстень масона.
Шмидт шире распахнул полы кожаной курточки, наброшенной прямо на полосатую бело-синюю тенниску, в каких любили щеголять сардинские рыбаки; и только потом, саркастически глядя прямо в глаза Берберу, как решил называть его про себя барон, грубовато, по-матросски, рассмеялся.
– Вот, только яхты у меня, господин Джамал, нет и никогда не было! – произнес он таким тоном, словно поймал араба на грубой лжи. – А все это матросское одеяние, в которое я сейчас облачен, – всего лишь портовая мишура!
…В самом деле: и эта короткая, с нагрудными карманчиками курточка из грубо выделанной буйволиной кожи, и синяя косынка на шее, и белые парусиновые брюки, зависавшие своими клешами на широких коричневых башмаках, и даже широкоскулое обветренное лицо – все выдавало в Шмидте морского бродягу-итальянца, завсегдатая портовых таверн Кальяри, Ольбии и Порто-Торреса. Причем никому и в голову не приходило заподозрить в нем бывшего эсэсовского офицера. Даже отчетливый германский акцент выдавал в нем всего лишь итальянского тирольца, выходца из Альпийского Севера страны.
– Не беспокойтесь, оберштурмбаннфюрер, как видите, одеяние ваше никого из нас с толку не сбивает.
– Судя по всему, – недовольно проворчал фон Шмидт. – Хотя должно бы…
– Очевидно, вы успели заметить, что два дня назад в порту появилась прекрасная яхта гамбургской постройки с надписью на борту «Крестоносец». Так вот, уже завтра вместе со шкиперским патентом и всеми прочими документами она может принадлежать вам.
Рука фон Шмидта с остатками «Крови Сардинии» вздрогнула, застыла у самого рта и медленно поползла вниз. Предположение о том, что это могла быть шутка бербера, барон отмел сразу же; с подарками вообще шутить не принято, тем более – в среде арабов. Но тогда что, черт возьми, происходит?!
– А ведь стоило вам начать разговор с этой фразы, – с трудом приходил в себя фон Шмидт, – и вся наша встреча могла бы сложиться совершенно по-иному, во всяком случае, мы не потеряли бы столько времени.
– Она не могла быть произнесена раньше, чем мы познакомимся. Тем более что тот настоящий разговор, ради которого вас, оберштурмбаннфюрер фон Шмидт, потревожили, состоится не здесь, а на вилле Боргезе, расположенной неподалеку, на территории княжеского поместья «Кондоре-ди-Ольбия», где, собственно, нас и ждут, – взглянул араб на золоченые наручные часы, – через двадцать минут.
– В таком случае представьтесь по-настоящему, господин Джамал, поскольку имя ваше мне ни о чем не говорит, – со свойственной ему «деликатностью», потребовал барон фон Шмидт. – Самое время раскрывать карты.
– Шейх Джамал аль Саллех ибн Хайраддин, – тут же невозмутимо назвал себя бербер.
Оберштурмбаннфюрер поморщился и напряг память. Увы, ни запомнить названное имя, ни, тем более, увязать с ним какое-либо воспоминание из своего прошлого он так и не смог, только поэтому примирительно проворчал:
– Возможно, возможно…
– Европейцы знают меня как шейха Джамала Хайраддина, – тут же пришел ему на помощь араб, – потомка одного из первооснователей Алжира, коим стал Хайраддин из рода Барбароссы.
Но даже столь исчерпывающее представление пока что ни о чем оберштурмбаннфюреру не говорило. Для него важно было знать, какие реальные силы Джамал олицетворяет здесь, на Сардинии, а главное, каким образом тот связан с эсэсовской элитой, превратившейся в костяк французского «Иностранного легиона» и ОАС. Само упоминание Бербером о «Секретной военной организации» уже заинтриговало барона настолько, что все остальная выданная шейхом информация как-то сразу же поблекла.
Но когда Шмидт со все той же «свойственной ему деликатностью» грубо намекнул об этом алжирцу, тот не нашел ничего существеннее, нежели объявить:
– А еще посвященные неминуемо объяснят вам, что в моих жилах бурлит благородная гордыня ливийского[25], французского, арабского и германского принцев крови.
– И что из этого следует? – въедливо поинтересовался оберштурмбаннфюрер. Даже яхта в качестве подарка не смогла умиротворить его до снисходительного восприятия Бербера, хотя бы в качестве случайного собеседника.
– …Что в определенных арабо-французских и германских кругах меня рассматривают в качестве реального претендента на пост главы будущего алжирского государства.
«Вот теперь кое-что проясняется! – мысленно процеживал фон Шмидт слова, смешивая их с красным вином. – Даже если не удастся проглотить весь Алжир, эти мудрецы-генералы из ОАС готовы удовлетвориться очередным африканским бантустаном, со столицей, скорее всего, в Оране. Прикрывшись при этом президентским балахоном местного вождя. На первый случай, конечно…»
