Этот миг очень кстати оказался. Как был, в одном сапоге, со вторым – в руке, Илья прыгнул вперёд, перехватил шуйцей руку с занесённым мечом, вывернул до хруста, бросив мечника на приятеля, а другого ударил с размаху сапогом в ощеренное лицо.
Сапог у Ильи – для верховой езды. Каблук высокий, металлом обитый, голенище – в бляшках серебряных. Для красы и для защиты. Стрелу не удержит, а вот скользящий удар меча или сабли – запросто. И носок острый, тоже с оковкой серебряной. Вот этой оковкой ворогу в переносье и прилетело.
Сапог – не топор, но ударил Илья в полную силу, и вышло не хуже, чем топором. Насмерть.
Убил и пнул подбитого босой ногой – в четвёртого.
Тот, впрочем, от падающего тела увернулся ловко и тут же хлестнул саблей.
Илья и саблю сбил тем же сапогом, а шуйцей приложил ворога в грудь. Во всю силу, с доворотом, как батя учил. А ещё и умение Богуславово добавил, коим ремни из доброй кожи на части рвал. Славно получилось. Сам не ожидал. Будто не незримую силу, а копьё тяжёлое метнул.
Весело вышло. Даже бронь воинская злодея не спасла. Хрустнули рёбра, отлетел ворог, будто не человек кулаком, а тур рогом двинул. Отлетел, грянулся о стену и на ковёр сполз.
Илья его и взглядом не проводил – и так знал, что всё. Да и некогда озираться. Третий уже рубит саблей. Наотмашь, по голой шее.
А вот накося! Илья присел, пропустив над головой сабельку и всё тем же сапогом клюнул шею ворога. Кровь аж брызнула. Илья отбросил недруга плечом и встретил последнего. У этого десница плетью висела, зато в левой – кинжал в пол-локтя длиной.
Руку с кинжалом Илья перехватил, сдавил вороговы пальцы со всей великой силой, так что недруг взревел от боли. Илья же снова ударил сапогом. На этот раз – каблуком. В раззявленный рот. Вбил в глотку вражий крик вместе с зубами. Тут же вынул кинжал из раздавленных пальцев, обернулся и понял, что биться более не с кем.
Один мёртв, второй подпирает стену, булькает продавленной грудью, третий брызжет кровью из шейной жилы. С четвёртым тоже всё понятно: сипит с каблуком сапожка во рту.
– Отдай-ка, – сказал Илья, освобождая обувь. – Моё это.
Оглядел сапог: целёхонек. Даже оковка на носке не погнулась. Так, пара бляшек слетела с голенища.
А что ж Илона-предательница?
Илья глянул на вжавшуюся в угол девку, белую от ужаса. Надо бы наказать, да зазорно хоробру с бабами воевать.
И отцов наказ тоже помнился крепко: слабых не обижать. А слабые кто? Дети да женщины… Такие вот – тоже.
Илья натянул отслуживший верно сапог, обошёл ложе, взял пояс с мечом, надел. Может, кому забавным покажется: гол муж, да в сапогах и с мечом, да только смеяться такому весельчаку – пока лица богатырского не увидит.
– Зачем? – спросил он, встав над скукожившейся девушкой.
Та проблеяла что-то… Не понять.
– Говори, не бойся. Расскажешь всё как есть, не обижу, – пообещал Илья.
Всё равно трясётся. Груди, коленки, плечи, всё дрожит… Всё такое округлое, лакомое.
После доброй драки Илье всегда хотелось женщину. Ну, если самого не побили.
– Доча моя у них… – сумела наконец-то выдавить Илона. – Убью-ют…
– Это поглядим ещё. – Илья встал, прислушался… Внизу, в трапезной, веселье кипело. В коридоре – тишина. За стенкой – стоны и вскрики. Но не потому, что там кого-то жизни лишали. Наоборот. Получается, никто не услышал, как Илья здесь… веселился?
Нет, услыхали. Бегут.
Дверь открывать не понадобилось. Ворвались. Княжья стража. У старшего глаза выпучены. Как углядел выломанную дверь, как представил, что с ним будет, если с посланцем кесаря киевского худое сотворили…
Увидел живого Илью – выдохнул.
– Что было? – спросил облегчённо.
– Да вот, пришли. – Илья ухмыльнулся. – И остались.
Он присел на край ложа, кивнул Илоне, чтоб стянула сапоги, взял портки.
– Знаешь кого?
– Вот этого знаю. – Старший показал на злодея с проломленной грудью. – И этого, – пихнул ногой истёкшего кровью. И, не сдержав любопытства, поинтересовался: – Чем это ты их?
– Сапогом, – ответил Илья, накинул шёлковую рубаху, засучил рукава.
– Как – сапогом?
– Что ж мне меч о всякую дрянь марать? – Илья хмыкнул. – Эй, этого не трогайте. Он живой ещё! Поговорить с ним хочу.
– Не выйдет, – покачал головой старший. – Ты ему челюсть сломал.
– Не сломал, вывихнул. – Илья встал, завязал гашник. – Сейчас поправлю – и запоёт как жаворонок.
Сказал – сделал. Вопль злодея мощью превзошёл рёв влюблённого оленя.
Злодею вывернули руки, спутали за спиной. Он злобно шипел и плевался кровью и зубным крошевом.
Илья закончил с облачением, затянул последний ремешок, присел на корточки, ухватил злодея за бородку. Тот ругнулся.
– Вот видишь, – сказал Илья старшему стражу. – Говорит. Шепелявит немного, это да. – И злодею: – Как будем говорить: по-трудному или по-лёгкому?
– Чтоб тебе брюхо псы выели! – прохрипел злодей.
– Значит, по-трудному, – одобрительно произнёс Илья. – Это я люблю. Слышь, гридь, пыточная у вас в замке есть?
– Как не быть!
– Тогда так: этого туда, остальные пусть тут полежат…
– Делай, как он сказал! – В дверях стоял Воислав Горацек. – Мёртвые пусть тут пока полежат, не сбегут. Девку…
