– С чего это вдруг пропадут? – спросил Маркел.
– Да мало ли! – сказал Ермола и обернулся на своих стрельцов.
Они все заусмехались.
– Сорок рублей! Такие деньги! – продолжал Ермола.
– Тридцать пять! – твёрдо сказал Маркел.
– А не пойдём за тридцать пять!
– А не идите!
Ермола покосился на стрельцов, поулыбался и сказал:
– И не пошли бы. Да ведь обещали. – И спросил: – А где твои деньги, с собой?
– В Москве, – сказал Маркел. – Пятнадцать рублей. И у воеводы двадцать. Всего тридцать пять. Вернусь, получите. А не вернусь, не обессудьте.
И он опять взялся за болтуху. Сидел, ширкал ложкой по дну миски. Потешаются они над ним, думал Маркел, хотят запугать. И, усмехаясь, ел. А как доел всё до дна, даже дно выскоблил, так сразу отставил миску, встал и сказал, что время позднее, солнце зашло, пора ложиться.
Они разлеглись по шалашам. Маркел почти сразу заснул от усталости. Ему снилась Москва, ряды на Красной площади, Параска себе что-то покупала, Маркел платил, денег было много, на душе легко…
И вдруг опять заболело в боку. Маркел сразу проснулся, открыл глаза, через прореху в шалаше глянул на звёзды, помрачнел. В боку стало ещё больней. Эх, только и подумалось, святой Никола, не оставь меня, мне же для себя ничего не нужно, мне только бы Параска была радая, да Нюську выдать за какого-нибудь стольника, или хотя бы сотника, чтобы непьющий был, чтобы не бил, чтобы велись у них детишки, чтобы…
Эх! Опять заболело в боку. Зачем он, подумал, тогда лез? Пусть бы Иван лез первым, это же было его дело, вот и пырнули бы Ивана, а так полез Маркел, дурак ты дураком, выла Параска, зачем ты высунулся, кто тебя просил…
Маркел положил руку на рану, рана согрелась, и Маркел заснул, теперь уже до самого утра.
Назавтра день выдался пасмурный, ветреный. Когда они утром сели перекусывать, снег так и сыпал в миску, миска быстро остывала.
– До мольбища, – сказал Ермола, а он сидел рядом, – ещё три дня ходу. А дальше куда?
Маркел ничего на это не ответил, взял сухарь, обмакнул его в болтуху, обкусил, задумался. Ермола больше ничего не спрашивал.
Перекусили, встали, пошли дальше, опять по ручью. Ручей был как ручей, до дна промёрзший. Ни зверей, ни птиц, нигде видно не было, также и никаких следов нигде не замечалось. И тишина стояла, как во сне. Шли молча. Шли весь день, продрогли очень сильно. Когда вечером остановились на привал, Маркел вспомнил вогулов и их гриб, пун называется, но спрашивать о нём не стал. Опять развели костёр, перекусили, всё это почти молча, за пустыми разговорами, и легли спать по шалашам.
Но сон не шёл и не шёл. Маркел старался дышать ровно, как заснувший, а сам думал о разном. А тут ещё и бок скрутило. Маркел терпел, только посапывал.
Вдруг вдалеке послышались удары бубна. Бубен бил ровно, не спеша, и бил всё громче и громче, потому что быстро приближался. Сейчас, подумал Маркел, бубен будет совсем рядом, надо будить своих, как можно спать при таком грохоте, почему никто не просыпается? Да пусть хоть кто-нибудь повернулся во сне, так ведь нет! Лежат как покойники!
А бубен гремел ещё громче! Но он уже не приближался, а стоял на месте, за деревьями. Маркел перекрестился. Бубен сбился с боя. Маркел начал читать «Отче наш». Бубен затих, послышались поспешные шаги, как будто кто-то убегал, снег так и скрипел под ногами. Лысый шаман, подумалось Маркелу, это он, это же его угодья! Маркел поднял голову, прислушался. Бубен больше не бил, было тихо. И в шалаше все спали. Маркел лежал, его всего трясло, и думал, что, может, ничего этого и вовсе не было, а ему только почудилось, надо будет утром посмотреть следы, а пока он закрыл глаза, прочёл «Отче наш», потом ещё раз и ещё и, понемногу успокоившись, заснул.
Утром, когда они все встали, перед перекусом, Маркел ходил, смотрел по сторонам, но нигде шаманских следов видно не было. Странные дела творятся, Господи, подумалось, а вслух Маркел ничего никому не сказал.
Перекусили, пошли дальше. В тот день ветер дул ещё сильней, снег сильно бил в лицо. И ещё дорога шла всё время в гору, ручей становился всё уже, гора всё круче. И там почти ничего не росло, только редкие кривые деревья да низкие, стелющиеся по земле кусты. Потом ручей совсем пропал, теперь они просто шли в гору. Ветер становился всё сильней, стрельцы едва тащили нарты. Когда солнце, как было похоже, поднялось до полудня, Ермола велел сделать привал. Все сразу остановились и расселись, а кто и разлёгся, где стоял.
– Тяжело? – спросил Ермола у Маркела.
Маркел утвердительно кивнул. Ермола усмехнулся и прибавил:
– Это хорошо, что тяжело. Значит, мы правильно идём. А вот если бы стало легко, это бы значило, что мы заблудились.
Маркел ничего на это не ответил. Они ещё немного отдохнули и пошли дальше. Больше привалов не было, поэтому когда становилось совсем невмоготу, Маркел вспоминал Ермолины слова и с радостью думал, что они, значит, идут правильно и скоро будут на месте.
Правда, когда они вечером остановились на привал и Маркел спросил, сколько им ещё осталось, Ермола ответил, что ещё два дня.
