А из Берёзова увидели его – с боковой башенки. Стрелец, который там стоял, сразу замахал руками, что-то закричал. Ему ответили с надвратной башни. О чём они кричали, Маркел не расслышал. Он только понял, что его заметили, и успокоился, сел на край нарт и приготовился ждать. Теперь, он думал, только не заснуть бы, а то эта бесовка мало ли что вытворит. И он отвлекал себя тем, что вначале сосчитал до ста, потом начал считать дальше… И тут открылись ворота, из них стали выходить, а то и выбегать стрельцы. Маркел встал, поправил шапку, посмотрел на Бабу. Она была увёрнута плотно, как надо, нигде ничего не блестело. Маркел довольно усмехнулся.
И тут к нему подбежали. Маркел был в шаманской шапке, но всё равно его сразу узнали, один из стрельцов удивлённо спросил:
– Царский гонец, ты, что ли?!
Маркел утвердительно кивнул.
– А что это ты привёз? А все остальные где? – спросил второй стрелец.
Маркел не ответил. Тогда первый шагнул было к нартам, но Маркел тут же прикрикнул:
– Не тронь! Это царёво дело!
Стрелец отступил. Маркел спросил:
– Где воевода?
Но теперь уже стрельцы молчали. Маркел опять спросил:
– А Змеев?
Они снова не ответили. Тут к ним подошли ещё стрельцы из крепости, а с ними сам Савва Клюв, полусотенный стрелецкий голова, на которого Волынский оставлял Берёзов.
– Савва, – сказал ему Маркел. – Никому к нартам не лезть! Не приведи господь тебе недосмотреть!..
И зашатался, и закрыл глаза. И дальше ничего не помнил – заснул.
Проснулся он уже под вечер. Он лежал на широкой лежанке, в тепле, в чистом исподнем. В окне было ещё светло, а в горенке было уже сумрачно, в углу горела лучина. За стеной шептались.
– Савва! – позвал Маркел.
Вошёл Савва, сел при изголовье. Маркел строго спросил:
– Где мои нарты?
– Здесь, – сказал Сава, – за дверью. Чуть дотащили такой вес!
Маркел помолчал, подумал и спросил:
– Чего это вдруг так?
– А как ещё! – сказал Савва. – Наш Фрол как увидел, так сразу сказал: это Баба, надо её покрепче, под замок! А разве нет?
Маркел молчал. Савва взял со столика калач и шкалик, и подал Маркелу. Маркел шкалик отстранил, а калач взял, куснул раз-другой, задумался.
– Страшно было? – спросил Савва.
– Трудно было, – ответил Маркел. И уже сам спросил: – А воевода где?
– Пошёл на Казым, – ответил Савва. – Птица от него была такая.
– А… – начал было Маркел, но вспомнил убитого Сенгепа, его слова про разбежавшихся врагов и осёкся. Нет, подумал, это бесовство, у Волынского всё будет складно.
А Савва сказал:
– Лёгкая она какая-то для золотой.
– Бесовское золото, оно всегда такое, – ответил Маркел. – Поначалу наши тоже удивлялись.
– А после? – спросил Савва.
– Не могу рассказывать, – сказал Маркел. – Дал слово! Да и спешу я очень сильно. Поэтому дальше вот так: завтра с утра дашь мне стрельцов, с десяток, дашь собак, самых лучших, запасы. Да, и выправь подорожную. А пока что дай ещё поспать!
Савва поклонился, вышел. Маркел лежал, покусывал калач, думал о разном. Больше всего думалось про Бабу, почему она его не убила. А ведь могла много раз! Особенно в конце, когда самоеды его подстрелили и бросили, а могли взять и отнести в костёр! Но вот вдруг не отнесли, и слава богу, конечно, но и Баба тоже могла всякое – могла им тогда нашептать, и они взяли бы его, и отнесли, и положили бы рядом с Ермолой! И он лежал бы и дымил, от шубы всегда много дыма. А она бы что? Её тогда разве ремни удержали, если бы она хотела вырваться?! Вот именно! А почему тогда сейчас не вырывается? Или правду говорил Ермола, что чем она дальше от своей пещеры, тем в ней силы меньше остаётся? А что! Вполне такое может быть. И тогда что она сейчас? Маркел затаился, прислушался…
И услышал её тихий голос. Она что-то пела. Пела очень тихо. Но он же слышит! Через стену! И Ермола её слышал! А другие что, разве не слышат? Или тоже слышат, но боятся подходить?
Но и Маркел тоже не решился, не вышел к ней за дверь. Он лежал и ни о чём уже не думал, а только слушал. А то, что не вставал, так, думал, только потому что болит свежая рана от стрелы. Рана и вправду сильно жгла, Маркел держал руку на ране, терпел, старался не думать о Бабе, старался вспоминать Москву, Параску, Нюську, свою службу…
И заснул.
Утром проснулся, вышел, его уже ждали. То есть уже и стол был накрыт, а возле стола стоял Савва со своими людьми, а это его десятники, и это Арсений их пушенный мастер, и Пётр Быков, государев дьяк, а в дальнем углу стояла Баба – какая и была, то есть увёрнутая шкурами и обвязанная сыромятными ремнями. Маркел остановился, посмотрел на Бабу и подумал, что зря они с ней так, зачем на общий вид поставили, ходят здесь всякие, глазеют…
Но так ничего и не сказал, а оглянулся на Савву и спросил, готовы ли его стрельцы. Савва ответил, что готовы, десять самых лучших, и десятник. Один из десятников при этом поклонился.
– Это хорошо, – сказал Маркел. – А подорожная?
– Тоже готова, – сказал Савва. – Но не вся.
– Как это не вся? – удивился Маркел.
– Про Бабу ничего ещё не вписано, – ответил Савва.
– Как это? – уже сердито спросил Маркел.
