Макалпин кивнул. Они повернулись и вышли из комнаты, прикрыв за собой выломанную дверь. Харлоу открыл глаза, задумчиво потер подбородок. Задержал руку у носа, понюхал ладонь. И неприязненно поморщился.
Насыщенные недели после этапа в Клермон-Ферране наслаивались одна на другую, но в поведении Джонни Харлоу особых перемен не замечалось. Всегда замкнутый, недоступный и одинокий, теперь он и вовсе никого к себе не подпускал. В свои лучшие дни, когда он был в блестящей форме, в зените славы, его отличали исключительное, железное самообладание и почти немыслимое спокойствие; тихая отстраненность и замкнутость характеризовали его и теперь, а его удивительные глаза – удивительные в смысле остроты зрения, а не внешней красоты – оставались, как всегда, ясными, спокойными и немигающими, а выражение лица с орлиным профилем – бесстрастным.
Если судить по рукам – недвижным, застывшим, – он пребывал в полном согласии с собой, но, вероятно, руки эти заставляли наблюдателя ошибаться, потому что в согласии с собой Харлоу не был и, скорее всего, не будет никогда. Ведь после дня, когда он убил Жету и искалечил Мэри, удача не просто перестала ему сопутствовать, она отвернулась от него – и этого не мог не понимать он сам, его многочисленные знакомые, поклонники и обожатели, – отвернулась решительно и бесповоротно.
Через две недели после смерти Жету ему пришлось испытать унижение, чтобы не сказать позор, – на первом же круге он выехал за дорожку и сошел с дистанции. Случилось это дома, на глазах у британских болельщиков, которые стройными рядами пришли показать ему, что не принимают жуткие оскорбления и обвинения французской прессы в его адрес, подбодрить своего кумира в борьбе за победу. Не пострадал ни он, ни кто-то из болельщиков, но его «коронадо» можно было списывать в тираж. Лопнули обе передние шины, по крайней мере одна из них, до того, как машина съехала с дорожки, – иначе никак не объяснить внезапное решение Харлоу сойти с дистанции. Таково было общее мнение. Но Джейкобсон, как и следовало ожидать, высказался в частном порядке, что принятая версия – лишь акт благотворительности. Самого Джейкобсона больше устраивала формулировка «ошибся водитель».
Две недели спустя состоялся немецкий этап Гран-при, пожалуй, это самое трудное кольцо в Европе, но именно на нем Харлоу всегда считался признанным фаворитом. Но когда гонка закончилась, над ремонтной зоной «Коронадо» грозовым облаком нависло мрачное уныние, казалось, это облако можно пощупать и отодвинуть в сторону, но, увы, оно почему-то не отодвигалось. Последние машины только что скрылись из виду – после финиша промчаться по кольцу еще раз, а уже потом разъехаться по своим зонам.
Макалпин огорченно взглянул на Даннета, но тот опустил глаза, прикусил нижнюю губу и покачал головой. Макалпин, отвернувшись, погрузился в мрачные мысли. Позади Макалпина и Даннета в брезентовом кресле сидела Мэри. Ее левая нога до сих пор была в мощном гипсе, рядом с креслом приткнулись костыли. В одной руке она держала блокнот, куда записывала время по кругам, в другой – секундомер и карандаш. Она грызла кончик карандаша, и, казалось, вот-вот расплачется. За ее спиной стояли Джейкобсон, два его механика и Рори. Лицо Джейкобсона, по обыкновению, было угрюмым и невыразительным. На лицах рыжеволосых близнецов Рафферти, как всегда, застыло схожее выражение, на сей раз безнадежного отчаяния. Рори излучал холодное презрение.
– Одиннадцатый из двенадцати! – воскликнул он. – Ай да гонщик! Чемпион мира поехал совершать круг почета.
Джейкобсон оценивающе посмотрел на него:
– Месяц назад он был твоим идолом, Рори.
Рори бросил взгляд на сестру. Она все еще грызла карандаш, плечи опущены, в глазах слезы. Повернувшись к Джейкобсону, Рори обронил:
– Это было месяц назад.
В зону их команды влетела лимонная «коронадо», взвизгнула тормозами и замерла, выхлоп чуть пострекотал и замолк. Николо Траккья снял шлем, достал большой шелковый носовой платок, вытер свое лицо эстрадного кумира и начал снимать перчатки. Он был явно собой доволен, и не без причины, потому что пришел к финишу вторым, отстав от победителя всего на длину машины. Макалпин подошел к Траккье, еще сидевшему за баранкой, и похлопал по спине:
– Молодец, Никки. Ехал здорово, как никогда, – да еще на таком тяжелом кольце. За последние пять этапов приходишь вторым уже третий раз. – Он улыбнулся. – Подозреваю, из тебя может получиться хороший гонщик.
Траккья расплылся в улыбке и вылез из машины.
– На следующем этапе я своего не упущу. Пока Николо Траккья по-настоящему не выкладывался, так, пытался что-то выжать из машин, которые старший механик портит для нас между этапами. – Он улыбнулся Джейкобсону, тот ухмыльнулся в ответ: они были дружны, хотя по темпераменту, да и по интересам сильно отличались друг от друга. – Через две недели австрийский Гран-при, – думаю, пару бутылок шампанского вам придется выставить.
