– Очень много. Их гораздо больше тех, которые не знают истинного понимания слова «храм».
– Но мне, видимо, не суждено дойти до храма с моими грехами, – заключил Ванин печально.
– Я Вас успокою, брат мой, на пути к храму ошибаются все. Важно признавать это и пытаться вернуться на путь праведный, – ответил ему Иуда. – А раз уж мы говорим об Америке, то я не так давно имел встречу с одним американским адмиралом. Очень приятный, воспитанный человек, такой римский патриций с манерами. Его родители были, кстати говоря, русскими. Отец и мать – беженцы из Прибалтики, кажется из Латвии. Они бежали, когда туда вошли советские войска перед войной.
– У нас это обычное дело. Чему удивляться? После революции так уж повелось. Народ бегает туда-сюда, туда-сюда, – не удержался Ванин.
– Согласен, – отвечал ему Иуда. – Но я не об этом. Под его началом огромный флот в океане: корабли, самолеты, подводные лодки. Сидит он в высоком капитанском кресле на мостике авианосца, весь такой холеный. Вокруг бегают офицеры. Самолеты взлетают и садятся. Только и слышно: «Сэр! Возьмите, пожалуйста, трубку.» «Сэр! Разрешите то», «Сэр! Разрешите это», «Сэр! Завтрак подан.» Он сидит весь такой влюбленный в себя в своей форме цвета кофе с молоком и, как он мне сказал, «влюбленный в свою работу», и в свой образ жизни настоящего американца. «Мы, – говорит он, – создали общество потребления. Это высшая мечта любой нации. Мы единственные в этом мире, кто сумел это сделать. Мы, Соединенные Штаты Америки, которые всех заставили работать на американский народ. Если кто-нибудь захочет лишить нас этого, мы уничтожим половину этого мира. И я буду находиться в первых рядах тех, кто это будет делать».
– Мерзкий тип, – вызвалось у Ванина.
– Вовсе нет, – возразил ему Иуда. – Он глубоко верующий человек, баптист, у него прекрасная семья, он патриот своей родины, он жизнь свою положит во имя Соединенных Штатов Америки. В нем живет полная гармония с самим собой. Он и мысли не допускает, что думает и делает неправильно. Но самое интересное в другом. На борту этого авианосца было очень много неамериканцев, не граждан Соединенных Штатов Америки, а людей, которые хотели ими стать, и поэтому пошли служить на флот. Есть у них такой порядок. Были там и русские, и украинцы, и румыны, и грузины, и литовцы, и латыши. Я даже встречал одного узбека. Выходцы – все из вашей когда-то очень большой страны, которая называлась Советский Союз. Так вот они мыслили точно так же как их адмирал.
– Это невозможно. Это ужасно, – вырвалось у Сергея Арнольдовича.
– История повторяется, – продолжал Иуда, – и повторяется с завидной цикличностью. Во время моей земной жизни происходило все как сейчас. Один в один, только империя, которая управляла миром, тогда была Римская, и только одежда была поудобнее и покачественней. И еда, мне кажется, была намного вкуснее, чем та, которую едите вы сейчас.
– Но это ты загнул, – не согласился с ним Сергей Арнольдович, – и пища сейчас лучше, и одежда лучше, посовременней. Посмотри, во что одет ты сейчас: английский костюм, сорочка от Бриони, и глянь, на свои трофейные сандалии. Так на них без слез смотреть нельзя, а?
– Э-э, не скажи так, брат мой, – возразил ему Иуда. – Этим тряпкам твоим, которые на мне надеты, без году неделя, а сандалиям моим, – он поднял ногу, лихо покрутил ступней влево и вправо, – а сандалиям моим без малого две тысячи лет.
Оба стали хохотать. Евгения Петровна никак не могла понять, кто там, в кабинете у шефа? Или он по телефону говорит, а хохочет как? «Ну, слава богу! Значит, все хорошо».
