Николаша поправил ремни, больно врезавшиеся в плечи, и, повеселев, зашагал дальше. Он шел куда глаза глядят, часто заворачивал в глухие деревеньки, перебирался с бугорка на бугорок, с пригорка на пригорочек, заходил в дома, раскладывал перед девками цветастые отрезы, шелковые ленты, яркие пуговицы, тесьму, дешевые брошки, колечки, серьги, зеркальца в оправе из завитушек. Девки охали, ахали, рассматривая товар, хвастались друг перед другом, покупали охотно копеечные вещицы. Николаша в кармане носил слипшиеся леденцы, и если в какой избе были маленькие ребятишки, обязательно наделял их лакомством.
– Хороший ты человек, – говорили хозяева Николаше, – добрый.
«Знали бы вы, какой я добрый, – думал Николаша, – жену с дитем малым сгубил».
Гнала нечистая совесть Николашу по дорогам и бездорожью, нигде задержаться не мог. Зима ли назад возвратится, метелью заметет, дождь ли захнычет, солнце ли светит, Николаша – в пути. Только ночью и отдыхал. Когда пришли теплые ночи, перестал проситься на постой в душные избы, под кусточком ляжет, руку под голову положит и слушает пение соловья-искусника. Много дум Николаша передумал, не раз вспомнил слова матушки Минадоры о золотом самородке, который держал в руках.
Три года ходил Николаша с коробом за плечами. Распродаст товар, вернется к купцу, нового товара наберет, ночь отдохнет – и снова в путь. Мерил Николаша шагами сельские дороги, осенью и весной вытягивал ноги из грязи, едва не теряя лаптей, летом тонул по щиколотку в пыли, а зимой проваливался в снег чуть ли не по пояс.
Как-то раз – дело было весной, когда уже и зима ушла, но еще и тепло настоящее не наступило, – Николаша, весь промокший под мелким дождиком, вышел к деревеньке. Серые домики жались друг к дружке на пригорке. В крайней избе, куда было постучал Николаша, на печи лежала одна старуха.
– К чему мне ленты с тесьмой, – заругалась она на коробейника, – иди к соседям, там молодка живет, она до побрякушек большая охотница.
Николаша пошел дальше. В избе, на которую указала старуха, после яркого дня было полутемно. Наконец Николаша разглядел молодую женщину, качавшую в люльке ребенка, и двух мальчиков, игравших с кошкой на полу.
– Сынок, – попросила хозяйка чернявого мальчишечку, – сбегай к тете Фекле, скажи, коробейник пришел, пусть ко мне поторопится.
– Митенька, – обратилась она к мальчику со светлыми волосиками, – позвал бы мамку, может, она что себе присмотрела бы.
– Нету ее, – ответил мальчик, тиская кошку, – она крестному помогать ушла, бабку Андреевну могу позвать.
– Ее-то зачем, – повела плечом красивая молодайка, – она дальше своего носа ничего не видит.
Дверь хлопнула, и скоро в тесной избе нельзя было повернуться. Набежавшие девки и молодые бабы мигом расхватали товары – вплетали в волосы цветные ленты, гляделись в зеркальца, прикладывали к платью тесьму, вымеряя, сколько нужно взять, навешивали на шею яркие бусы.
Пока продолжалась вся эта кутерьма, Николаша не отводил взгляда от мальчонки, оттертого в угол вместе с кошкой. Он был чистенький, аккуратненький, ладный, любо-дорого посмотреть. Так бы взял в руки и тискал, как ту кошку. «И у меня сын такой мог бы быть», – вздохнул про себя Николаша и протянул пареньку нитку разноцветных бус.
Мальчик недоверчиво взял их, повертел, перебирая камешки, и поднял на Николашу чистой синевы глаза.
– Нравятся? – спросил Николаша.
– Ага.
– Тяте скажи, пускай приходит, мамке подарок сделает, подешевле отдам.
– Нету у меня тяти, – вздохнул Митя, – у всех ребят есть, а у меня нет. Еще у Прокошки тяти нет, но он утонул прошлым летом, а я своего и не видал ни разу. Мамка говорит, он на заработки ушел и не вернулся.
– Лет-то тебе сколько?
Малыш долго думал над этим трудным вопросом, смешно морщил лоб, приставлял палец к носу, чесал, как взрослый, в затылке, пока хозяйка, смеясь, не подсказала:
– Четвертый ему.
У Николаши дрогнуло сердце. И возраст подходил под его сына. Николаша пошарил в коробе, достал бусы из зеленых камешков и серьги к ним, протянул мальчугану:
– Бери, не бойся. Раз нет у тебя папки, значит, некому мамке подарки дарить.
– Ничего, – успокоил его паренек, – я, когда вырасту, всего-всего ей накуплю. У меня мамка знаешь какая красивая!
Хозяйка хмыкнула на слова мальчугана, а девки прыснули со смеху, но Николаша не обратил на это внимания.
– Пока вырастешь да зарабатывать начнешь, много воды утечет. На-ка мамке отдай, пускай порадуется. – И вложил в теплую маленькую ладошку украшение.
– Ой, дяденька, спасибо. Как тебя звать-величать?
– Николаем.
– Надо же, и тятю моего так зовут. Я теперь, дяденька, тебя в молитовках поминать стану.
– Поминай, Митя, молитва детская доходчива.
Гроза отгремела, ливень сменился неторопливым дождиком. Катюша открыла окошко, вдохнула воздух, освежающие капли дождя упали ей на лицо.