— Почему ты выбрал меня? — Ракшас извернулся и в упор посмотрел в красивое мужское лицо. — Чем я хорош? Стар, грузен, неповоротлив…
Ишвар улыбнулся.
— Это вы-то? Не наговаривайте на себя. Сегодня вы были так быстры и ловки, что многим юношам стоило бы поучиться у вас! А я бы согласился снова постоять привязанным к столбу в центре разгорающегося костра и пережить предсмертный ужас, лишь бы опять увидеть, как вы появляетесь внезапно и убиваете тех разбойников. Я так счастлив, что вы примчались сюда спасать меня! Аматья, я не выпущу вас отсюда, пока не отблагодарю вас!
И не успел Ракшас сказать ни единого слова, как Ишвар, распалённый и, несомненно, обезумевший, сполз на колени перед ним и прижался губами к его лингаму сквозь влажную ткань, пропитанную кровью, грязью и дымом костра, едва не ставшего для молодого кшатрия погребальным… Ракшас хрипло выдохнул, прилипая спиной к ближайшему дереву и помогая одной рукой торопливо стащить с себя пояс и набедренную повязку.
— Нет, — шептал он, словно в бреду, — нет…
Его «нет», сопровождаемое нетерпеливыми движениями и стонами, звучало как «да, ещё», и Ишвар воспринял правильно затаённую просьбу советника. Вобрав жадным ртом обнажённую плоть, начал ритмично ласкать её, водя по ней языком. Блаженство всколыхнулось, сладостной волной прокатилось через всё тело, заставляя забыть про недавнюю битву, про строжайший запрет на неправедные отношения… Ишвар не давал наслаждению ослабеть, лишь слегка замедлял ласки, а потом снова возобновлял их торопливо, безудержно. Приближаясь к экстазу, аматья утратил последние силы, невольно сползая меж корней дерева, под крону которого их двоих забросила судьба.
— Нас покарают боги, — шептал Ракшас, запрокидывая голову, стёсывая спину о грубую кору дерева, впиваясь ногтями в узловатые корни, торчащие из земли, и наконец закричал долгожданное «да» так громко, что в лесу на миг настала тишина. Казалось, все шорохи и звуки стихли, даже ветер прекратил шевелить листву, осталось только слабеющее эхо, повторяемое голосом первого советника. Ишвар поднял глаза, медленно облизывая губы.
— Вам было хорошо, аматья? Скажите ещё раз «да». Прошу.
В наступившей тишине слышалось лишь хриплое дыхание Ракшаса, пытавшегося прийти в себя. Отвернувшись от Ишвара, советник прижался к шершавой коре щекой. Лицо горело, и он радовался, что цвета его кожи сейчас не видно в темноте. Заботливые руки осторожно вернули одеяния первого министра на место, тщательно разгладив каждую складку ткани. Ишвар коснулся руки Ракшаса, переплетя с ним пальцы.
— Если бы вы только решились ко мне прикоснуться, — услышал аматья. — Но если для вас такое прикосновение неприемлемо, позвольте отлучиться ненадолго и покончить с напряжением. Терпеть нет сил…
К величайшему изумлению Ишвара, Ракшас вдруг обнял его и рванул к себе, заставляя улечься на свою грудь, а потом скользнул рукой меж их сплетёнными телами.
Ишвар задышал чаще и глубже, потом содрогнулся, издав стон, похожий на глухое рычание, и прижался к советнику, наваливаясь всей тяжестью.
— Это всё безумие какое-то, — неожиданно раздалось желанное признание над ухом Ишвара, — но мне так хорошо. Никогда и ни с кем не испытывал подобного. Однако я не стану лгать самраджу. Я признаюсь.
— Нет! — вскрикнул Ишвар. — Вас предадут позору, лишат звания брамина, а если самрадж будет не в духе — и вовсе казнят! Зачем губить самого себя?
Ракшас странно улыбнулся, и темнота поглотила его улыбку.
— Я не могу лгать Величайшему, скрывая от него неправедность, — спокойно отозвался министр. — Адхарма первого советника бросает тень на царя. Моя прежняя чистота была для Величайшего защитой, теперь же мой грех станет камнем на его шее… Накажет — значит, так тому и быть. Я всю вину возьму на себя, тебя наказать не позволю.
— Нет, если нас накажут, то вместе! Я разделю вашу судьбу, — возразил Ишвар.
— Воля твоя, но к самраджу признаваться я пойду один. Пусть его первый, самый сильный гнев изольётся на меня и там, где никто не увидит и не услышит. Я признаюсь самраджу, когда мы останемся наедине. Я терпеть не могу чужой лжи, Ишвар, и никогда не лгу сам. Я желаю получить царское прощение или наказание.
Ишвар ничего не ответил, только крепче обнял советника, словно желая защитить его от всех бед.
На следующее утро Чандрагупта проснулся и, потянувшись в постели, обнаружил, что тело ноет изнутри, умоляя о снисхождении. Перекатившись на бок, юноша дотянулся до столика и взял сосуд со снадобьем, вручённый ему вчера Дхана Нандом.
«Стоило оно того? — задумчиво спросил он себя и невольно расплылся счастливой улыбкой, вспоминая, какое наслаждение испытал ночью в объятиях самраджа. — Это всё оттого, что я спешил. Самрадж пытался действовать медленнее, а я не мог терпеть, умолял его не щадить меня! Вот и расплата».
