Он благодушно улыбается в ответ на угрозы стражей, терпеливо сносит пинки и брань, оскорбления, покорно делает, что ему велят: на стоянках носит воду и хворост, разжигает костры, помогает хазарам ставить палатки, чистить лошадей.
— И впрямь нищий духом, — насмехается над ним Карась. — Ну, чего сияешь? Его бьют, а он рад, дурак.
Роман скользит по его лицу отрешенным взглядом, как по пустому месту, и произносит постным голосом:
— Господи, помилуй.
— И голос-то каким стал отвратным! — ярится Карась, — Ну, погоди, святой старик… утоплю я тебя в бочаге. Испортил мне друга.
— Господи, помилуй.
— Тьфу!
Впервые в жизни узнал юный смерд, что такое истинное счастье. Оно — в безмятежности, в полном душевном покое, когда ничего не ищешь, не ждешь и ничего не хочешь.
Правда, хоть он и «умер плотски», хочется, как прежде, есть и спать. Но ему довольно и той чашки постного варева, которую дают раз в день. И спать дают час-другой. Чего еще надо человеку? И может ли ему досадить, полосуя плетью, косматый бешеный страж, — душа-то Романова уже в далеком небесном чертоге, куда пропахшему овчиной хазарину, с его немытой рожей, доступ наглухо закрыт. Смерть? Она желанна, ибо, как говорит проповедник, с её приходом рвутся узы между чистой душой и грешным телом.
А пока… пусть бьют, бранят, — иди себе полегоньку, шепча спасительную молитву: «Господи Иисуси Христе, сыне божий, помилуй мя, грешного», — и не услышишь брани, не почуешь боли.
— Что за река, — неужто все еще Кубань? — спросил Карась, когда пленных вывели к пойме, сплошь покрытой огромными растрепанными тополями, сухим камышом, непролазным колючим кустарником.
— Угру[1] — ответил Урузмаг. — Течет на восток, в другое море. Благодарите богов своих, что не лето сейчас, а то б комары вас насмерть заели.
— Видали мы комаров на Дону! И ничего, обошлось.
— Злей здешних комаров на свете нет. Их в тыщу раз больше, чем листьев в этих сырых лесах. Тучей висят, чернее зарослей ежевичных.
— А это что, тоже лес? — показал Карась на высокую, с какими-то плоскими выступами, зубчатую стену, синеющую далеко впереди.
— Это город Самандар, — торжественно объявил алан. — Настало время, други, прощаться.
— Город? А почему синий?
— Тень. Издалека всегда так.
— Сам он дар… Что сие означает?
— Саман — глина, смешанная для крепости с рубленной соломой. Дар — ну, как это… столп, стена, что ли. Выходит, Глинобитный столп. Он сложен из саманных кирпичей. Персы строили для хазар, — потому и название персидское.
— А-а. Что ж, значит, не сегодня-завтра мы, бедные, предстанем пред очами великого хазарского кагана?
— Вчера гонец доложил: кагана нет в Самандаре. На Итиле будет зимовать.
— Ого! Нам еще на Итиль тащиться?
— Нет, наверно, — при наместнике останетесь, при Алп-Ильтуваре, савурском беке.
— Кто — савуры?
— Большое племя хазарское.
— Ну, нам все равно, каган ли, бек ли. Только б дойти скорей до места. Ноги уже не несут. Ты подумай, откуда плетемся — от самого Днепра! Где Днепр, где чертов Угру. Рехнуться можно.
— Жаль, проклятый урус, ты ускользнул от моих когтей, — сказал Роману, подъехав, бек Уйгун, брат покойного Хунгара.
Роман и не знал, что Уйгун в караване! Э, да что ему теперь какой-то Уйгун?
— «Покорные богу», как именуют себя головорезы халифа Абд аль-Мелика, терзают Армению, сеют смерть и опустошение в Иберии, разоряют Албанию. Великая беда. Великая напасть. Возможно ль смотреть без содрогания на адские муки этих трех несчастнейших народов? Господи, помилуй! — проповедник перекрестился.
Алп- Ильтувар, темноликий, скуластый, с жидкими висячими усами, сказал сухо и строго:
— Тебе-то что, византийцу, до их страданий? «Византийцу? — удивился Роман. — Выходит, он все-таки ромей».
Их было трое в огромном княжеском шатре: Киракос, бродячий проповедник учения Христова, савурский бек Алп-Ильтувар и его новый, особо доверенный слуга и телохранитель, честный христианин Роман, который, придя в Самандар, был сразу определен на эту высокую должность по настоянию и ручательству святого странника.
— Армене, иберы, албаны — наши единоверцы, — ответил Киракос. — Разве зазорно заботиться о братьях и сестрах во Христе? Я обязан душою за них болеть.
— Да, — кивнул савур, тонко и понимающе усмехнувшись. — Тем паче, что эти братья и сестры во Христе платили раньше, до прихода «покорных богу», дань твоему императору. И ему хотелось бы вновь взять их под свою добрую руку.
Проповедник внимательно глянул в узкие черные глаза савура.
— А почему бы нет? Сказал Христос слугам Иродовым во храме Иерусалимском: «Воздавайте кесарю кесарево, а богу — богово».
— Богу богово, а беку — беково, — подправил савур Христово изречение соответственно каким-то своим тайным раздумьям.
Оба улыбнулись, довольные сразу возникшим между ними доверием, взаимным пониманием, сообразительностью.
Говорили они по-хазарски, Роман понимал их с пятого на десятое, но перед ним все же чуть приоткрылось в его новой вере нечто гораздо более связанное с делами земными, нежели небесными.
— Ну, хорошо, — согласно кивнул савур. — Тогда я скажу так: мне-то что, хазарину, до их страданий?
