— Тунук, я, видно, сегодня не успею домой заехать. В райком надо. Бюро сегодня. Зайди к нам, передай сестре, что я, наверное, не смогу сегодня вернуться, — попросил Бокон. — И пусть она позовет к нам на завтра муллу Жусупа. Передашь, ладно?
— Ладно, — кивнула Тунук, надевая свой старенький полушубок.
— Отцовский, что ли? — спросил Бокон, показав на полушубок.
— Да. Мать перешила, — ответила Тунук.
— Нельзя девушке мужские обноски носить. На, купи себе шубу, — Бокон неожиданно вынул из кармана пачку денег и подал Тунук.
— Нет, что вы! Не возьму я! Не надо!
— Бери, бери. Мать у тебя старая. Да и сама только начала работать. А у меня этого добра хватает. Потом отдашь, — Бокон бросил деньги на стол и вышел.
Тунук растерянно опустилась на табуретку. Она долго сидела, не зная, брать деньги или не брать. Тунук никогда еще не видела так много денег. «Может, у матери спросить? — подумала она. — Небось скажет — бери, мол, пока дают. Нет, отнесу их лучше сестре Бокона и отдам. Мне пока и отцовского полушубка хватит. После победы наряжаться буду», — Тунук завязала деньги в платочек и пошла к дому Бокона.
Услышав скрип открывшейся двери, Сурма, думая, что пришел брат, вскочила на ноги:
— А, это ты, Тунук. Проходи, доченька.
— Бокон-аке просил передать вам…
— Да ты присядь, родная, присядь сначала! — перебила девушку Сурма. — Ты ведь теперь любимица всего колхоза. Даже не любимица, а кормилица! Хоть я живу в другом аиле, но все знаю. Когда услышала, что завскладом тебя сделали, знаешь, как я обрадовалась! Пусть бог всем даст таких соседей, как вы. Когда умерла бедняжка Мокюш, вы нам так помогли, будто не у нас было горе, а у вас. Спасибо вам!
— Как не помочь. Горе ведь к любому может заглянуть…
— Эх, милая, всякие бывают люди-то. Помню, прошлой осенью старик один в нашем аиле умер. Дождь уже вторую неделю подряд лил, грязь всюду непролазная… Пришли люди с покойным проститься, а у него домишко чуть побольше курятника, не поместиться. Пошли к соседу, а он, сосед-то, закрыл дом свой на замок и уехал пораньше вместе с женой в гости, в другой аил. Положили старика в землю, вернулись с кладбища, глядь — нам навстречу этот сосед идет да горе такое на роже изображает. Стали его аксакалы ругать, а он даже не покраснел. Отшутился сквозь зубы и ушел к себе. Он ведь боялся, что грязи ему люди в дом нанесут… Такие, как он, видать, и не думают, что и им когда-нибудь придется помирать… Все мы люди. Все мы не без греха. И все же надо быть человеком.
Сурма расстелила достархан, принесла чай. Тунук хотела помочь ей, но Сурма усадила ее обратно:
— Сиди, милая. Я сама. Ноги покуда еще держат!
Она разложила на скатерти румяные лепешки, масло, вареное мясо, изюм, сахар.
— Ах, да! — вспомнила вдруг Тунук. — Бокон-аке просил, чтобы вы позвали на завтра муллу Жусупа. Сам он на бюро райкома поехал. Сказал, что, наверно, не приедет уже сегодня.
— Ладно, ладно. Ты чаю попей. Мы ведь только что с твоей матерью чаевничали. Посидели, поговорили.
— О чем?
— Да все о той же войне, проклятой! Оба сына там моих. Правда, письма от них приходят, не жалуюсь. Как узнаешь про зверства немчуры, так волосы дыбом встают! Пишут, людей целыми аилами сжигают! Звери они, что ли? Ох, лишь бы добром все кончилось. Может, за прегрешенья наши они посланы?
— А где сейчас ваши сыновья?
— Около Сталинграда. Недавно письма получила от обоих… Эх, видно, из-за детей сердца у матерей раньше времени устают. То о них думаю, то о брате. Бокону в этом году сорок шесть будет. Сорок пять ему сейчас. Самый расцвет для джигита. Сказано же древними: зрелость приходит к мужчине в пятьдесят лет! Хорошо бы теперь невесту ему подходящую найти… Ведь она у него как сыр в масле будет кататься! Дом, скот есть. Председатель. И дети, бог даст, будут. Хорошая жена была Мокюш. Да не дал ей бог счастья. Ни детей не дал, ни жизни долгой. Думаю иногда: неужели не сжалится господь, не даст детей Бокону?.. Ты пей чай-то, пока горячий. Небось замерзла в складе своем?
— С нашими женщинами не замерзнешь!
— Молода ты, поэтому… Хотя и тебе пора уже задуматься. Подружки-то твои все замуж повыходили. Ты сама когда собираешься?
Тунук смущенно молчала.
— Матушка твоя говорила, что парень у тебя был, на фронте убили…
Тунук молча уставилась на расписанный красными цветочками фарфоровый чайник. Когда она вспоминала о Нуре, жизнь теряла для нее весь свой смысл. Какой смысл жить, если уже никогда не будешь иметь того, что хотела иметь, видеть того, кого хочешь видеть?!
— Чай остыл, доченька, — сказала Сурма.
Тунук очнулась от мучительной мысли, пришла в себя. Потом вспомнила, зачем пришла в этот дом, вытащила узелок с деньгами:
— Бокон-аке дал мне эти деньги. Я не хотела брать, но он оставил их на столе и ушел. Вот, возьмите. Мне они не нужны.
— Раз он дал, значит, бери, милая.
— Зачем мне чьи-то деньги?!
