— Доченька, как это — чьи-то? Разве мы чужие?! Корни-то у нас одни. Я не раз говорила матери твоей, что пора нам родство обновить, поженить вас с Боконом. И сегодня еще раз ей напомнила. Подумай хорошенько, золотце. Не зря древние говорили: не за ухажера девице идти, а за суженого. Издавна так: замуж идут — слезы льют, с мужем живут — мир да уют! Сама посуди: мать у тебя старенькая, больная, надо же и ей свои последние деньки по-человечески дожить? Или ты в старые девы метишь?
Сурма подсела к ошеломленной девушке, обняла ее:
— Ты же умница, все понимаешь. Подумай. С матерью посоветуйся. Я тебе лишь добра желаю. Не думай, что Бокон старше тебя. Это хорошо, когда мужчина зрелый, крепкий. Ты о завтрашнем дне подумай, о матери своей…
Тунук не помнила, как вышла из дома Бокона. Вернувшись к себе, она упала на кровать и зарыдала. Перепуганная мать пыталась успокоить ее, но девушка проплакала до полуночи и лишь под утро забылась в беспокойном сне, будто провалилась куда.
Встав пораньше, мать вскипятила чай, разбудила Тунук, чтобы она не опоздала на работу. Девушка промыла опухшие от слез глаза холодной водой, причесалась перед маленьким зеркальцем. Да, уже нет той девчонки, которая бежала вприпрыжку по лужам в тот памятный вечер, когда приезжали артисты. Печально сдвинуты брови, первая морщинка уже прорезала лоб, в усталых глазах нет прежних сияющих звездочек.
— Голова не болит, доченька?
— Нет.
— На, попей чаю с лепешкой.
— Не хочу, мама.
— Нет уж, ешь! Холодно сегодня очень. Надо тебе подкрепиться, — сказала мать, потом, помолчав, заговорила опять: — Всю ночь проплакала. Чего ты так убиваешься? Кто тебя насилует?.. А только Сурма права. Корни у нас одни. Они родичи наши по материнской линии. Помогают всегда. Сколько хорошего нам Бокон сделал! Не забыл отца твоего… Ты не смотри, что глаза у него нет. С лица воду не пить. Бокон нынче всему аилу голова! Захочет — любая девушка за него пойдет! Теперь нет мужиков, девки за старика рады выскочить. А Бокон разве старик? Сорок пять ему вроде или сорок шесть? Да пускай пятьдесят! Что значит для мужика настоящего пятьдесят?.. Помни обычаи предков. С давних пор одна, может, девушка из тыщи выходила замуж по желанию своему, а все остальные шли по воле отца-матери, по воле родичей своих. Я ведь тоже о другом муже мечтала. А сказали: пойдешь за него, отца-то твоего. Ну и пошла. А потом дружнее, чем мы, семьи сыскать нельзя было! А ведь старше меня он был на восемнадцать годочков… Что поделаешь, доченька. Видно, судьба такая. Разве я не хотела, чтобы ты нашла себе суженого по сердцу?! Сурма-то давно о тебе заговаривает. Не сказывала я тебе, расстраивать не хотела…
Тунук молча выслушала слова матери. Потом поднялась:
— Пошла я, на работу пора.
— Так ты ж не поела! Может, подогреть?
— Не хочу, мама…
Стояли ясные морозные дни. Земля была покрыта ослепительно сверкавшим на солнце пушистым снегом. Тунук торопливо шагала к складу. Снег скрипел под подошвами сапог, как сухой песок. У дома Бокона кто-то рубил дрова, какой-то старик связывал ноги барану. Тунук шла как во сне, не разбирая дороги. Женщины уже пришли, ждали ее. «Что с тобой, Тунук? Уж не заболела ли?» — участливо спросила одна.
Тунук молча открыла склад, села за стол, делая вид, что занята подсчетами. Рабочие стали засыпать очищенное зерно в мешки, выносить на воздух.
«Все сверстницы замужем. У некоторых уже трое детей. Придут домой с работы, от усталости с ног валятся, а как увидят озорников своих в драных штанишках, все забудут — и голод, и холод, и усталость исчезнут! Накормят их мучной болтушкой, спать уложат, ночью обнимут, теплом своим согреют, чтобы не замерзли, мужей вспомнят да поплачут потихоньку… Им есть кого ждать, по ком плакать. А у меня? Кого мне ждать? Кого…»
— Тунук, ты чего там спряталась? Иди к нам, поноси мешки, погрейся! — крикнула бойкая Гюльжар.
— Она и так всегда нам помогает. Отстань, не видишь разве, что человеку без тебя тошно?
— А с чего ей тошно-то быть? Мать не болеет, детей нет. Никаких забот, никаких хлопот!
— В том-то и дело, что детей нет. Ей уж время хозяйкой очага быть, с суженым миловаться.
— Целый склад в ее руках! Я бы на месте Тунук и жар-птицу в свои сети заловила!
— Небось старика какого-нибудь захомутала бы?
— Конечно! А что старик — не мужчина?!
Все весело расхохотались.
— Слов на тебя нет! — Ширин, задыхаясь от смеха, шлепнула подружку по спине.
Тунук вдруг стало легче на душе. Она скинула полушубок, начала помогать женщинам выносить мешки. В обеденный перерыв Тунук зашла к Кербез.
Кербез только что пришла с работы, собиралась обедать. Увидев подругу, она очень обрадовалась, быстро расстелила достархан, принесла хлеб, прибереженное масло.
«Масло, наверное, для Кулжабека бережет», — догадалась Тунук. Кербез взяла с полки большой красивый чайник, сполоснула его кипятком. Обычно медлительная, она заметно оживилась, обрадованная приходом подруги.
Кербез заварила чай, присела рядышком.
— Ты не знаешь, Уулча дома? — спросила Тунук.
