— Ну, да! После ночных–то дел, — сказал Иван Иванович и взял мое ведро с углем, — Пойдем. Я уже замерз.
В это время я ему был благодарен и, не зная, как это выразить, сказал:
— Иван Иванович, вы за Элю не переживайте. Я ее не дам в обиду. И о моих делах она не узнает. Я ее ни во что не вмешаю.
— А вот это меня утешает. В твоем благородстве я не сомневаюсь. Обещай мне, что не оставишь Элю в беде, поддержишь по жизни. И еще вот что, Гошенька, если выкрутишься из своих дел, влезай в их партию. Благ там много. Не все сволочам пользоваться ими. Отнимай у них власть. Только сам не сильно пачкайся. Оставайся человеком, чтобы самому себе не опротиветь. Знаю «бытие определяет сознание», а ты думай о предках. И еще, если со мной что случится, Аристарха Андреевича держись. Он тоже к тебе привязался. Человеков много — людей мало. Дружбу не со всякими води. Некоторые еще только с виду люди.
Мы прошли с Иваном Ивановичем намеченную программу по математике только по девятый класс. В конце февраля, блуждая по телу, пуля обнаружила его доброе сердце, и он умер. Светлая ему память.
Эля осталась на наше попечение потому, что Лида редко появлялась дома. Она гуляла где–то, танцевала. А если и приходила к нам, то всегда с новым мужчиной и нетрезвой.
Я не голодал. Покупал продукты и съедал их тайком. Наедался, чтобы дома больше досталось маме и Эле. Конечно, меня мучила совесть. И, однажды, не выдержав всего этого, я соврал Эле:
— Знаешь, я везучий. В январе, перед твоим приездом, побежал в магазин за хлебом и вижу, снегом деньги заметает. Много денег было. А вчера, веришь, кошелек толстый, набитый деньгами подобрал на тропинке. И никого, кто бы его искал. Как много денег у некоторых людей. Откуда? Колька говорит, такие деньги нечестные у продавцов и спекулянтов.
— А покажи кошелек, — загорелась Эля.
— Понимаешь, я его спрятал в угольном сарае. Мама не поверит мне во второй раз. Слушай, Эля! А давай, ты его найдешь по пути из школы, а?
— А я не умею врать. Я люблю твою маму.
— Я тоже люблю, но ее скоро снова положат в больницу и ей нужно хорошо питаться, да и нам. Зная, что мы с тобой не голодаем, ей будет спокойней за нас. Соглашайся.
Я повел Элю в сарайчик. Достал кошелек, в который запихал все деньги из своей железной коробки и раскрыл его перед Элей.
— Ой, сколько денег! — воскликнула она, — Давай посчитаем их?
Посчитали. Оказалось двадцать тысяч. В то время, как матери за инвалидность платили четыреста рублей в месяц. Мне до сих пор стыдно за государство, которое выделяло такие крохи больному человеку, у которого сын — подросток.
Я предложил Эле:
— Давай отложим половину в эту железную коробку? Она волшебная. В прошлый раз положил сюда немного денег, а вышло, вон сколько нашел.
Эля согласилась, и мы отложили десять тысяч. В это время я думал о ней. Меня могут действительно отправить в детскую колонию, тогда она будет знать, где взять деньги на пропитание ей и моей матери.
— А что мы купим на эти деньги? — спросила она.
Я по–хозяйски ответил:
— Сначала уголь и дрова на следующую зиму. А остальное, как мама решит. Вот тебе один ключ от сарая, спрячь его в карман.
Вообще–то этим маневром мне хотелось, чтобы она запомнила, где ей помощь найти в случае чего.
На следующий день в школу я проспал. Мать не ругала меня. Она любила меня с сознанием обреченного на смерть человека. Я слышал, как она налила в кастрюлю воду и поставила на плиту, чтобы сварить жидкий супчик, когда Эля, широко распахнув двери, закричала:
— Тетя Лена! У меня хорошая новость. Я нашла кошелек с деньгами, но не посчитала их еще.
— Как же так! — Искренне удивилась мать. — Я никогда не находила денег. А перед вами они прямо валяются. То в кошельках, то по ветру катятся.
Мы посчитала деньги, и мать уверенно сказала:
— Гошенька, их нужно отнести в стол находок!
— Чтобы работникам стола находок было хорошо? — ехидно заметил я. — Да ни один умный человек никогда им ничего не приносил, присвоят. Мама, мне ребята говорят, что их родители воруют там, где работают. Честные деньги в кошельках, в таком количестве не водятся, — и твердо заявил, — Деньги будут наши! У нас нет ни одежды, ни обуви, ни продуктов.
Мать с удивлением выслушала меня. Ей нечем было возразить. И мы в этот же день закупили продуктов, а через день пошли на рынок закупать летние и зимние вещи и обувь. Сначала Эле, маме, и в последнюю очередь мне. Мне и Эле покупали на вырост. И, несмотря на покупки, денег оставалось еще много. Купили на радость матери и швейную машинку, и материал на платья.
В апреле мне исполнилось четырнадцать лет. Эля между тем уже выросла, как это всегда бывает с девчонками. Она была чуть выше меня и гордилась этим. Мама, смеясь, сказала ей:
— Девочка моя, ты даже не представляешь себе, каким высоким и красивым вырастет Гошенька. — Но тут же ее лицо стало грустным и она, немного подумав, посмотрела на меня и, как бы спрашивая моего согласия, сказала:
