Спускаясь в пещеры, я поскользнулся, упал и повредил ногу. Кажется, я сломал бедро. Видно, что оно заражено: кожа стала ярко–розовой и боль подступает волнами, зимними приливами к берегу, глуша боль от моих камней. Я старался найти хибару для отдыха, но стало ясно, что только у этого всего есть один конец. Стало понятно, для чего могут понадобиться те медикаменты, что я украл с траулера — они помогут мне оставаться в сознании во время моего последнего подъема.
«Знакомый» не прошел через пещеры. С этого момента, его указания, как таковые, покинули меня. Теперь я понимаю, что это было между нами двумя, и все эти переписки, которые могли быть вычерчены на мокрых скалах.
Как будто кто–то взял машину и потряс ее, словно готовя коктейль. Бардачок был открыт и выпотрошен, как и пепельница с багажником. Смятые для музея разбитых вдребезги.
В моем последнем сне, я сидел в тишине с Якобсоном и наблюдал за луной, за козами, пасущимися на обочине проезжей части, мир в искуплении и очищении. Он показал мне свои лихорадочные шрамы, а я свои, между каждыми плечами возник полет.
Это лицо утопленника отраженное в лунной воде. Это мог быть только мертвый пастух, который привез тебя домой.
Луна над Одессой оставляла отпечаток в глазах. «Знакомый» поехал на сером хэтчбеке без днища, все существа на асфальте поднялись, чтобы спеть ему. Все символы нацарапанные на скале олицетворяли мое беспокойство. Моя жизнь похожа на электрическую схему. Все мои чайки улетели, не вынося своих насестов. Соблазн луны над Одессой слишком силен.
Мы начнем собирать нашу собственную версию северного берега. Мы будем небрежно писать на мертвых языках, составлять электрические диаграммы и спрячем их для будущих теологов, чтобы погрузить их в размышления и споры. Мы смешаем краску с прахом, дегтебетоном и светом от наших инфекций. Мы раскрасим луну над поворотом на Одессу и голубые огни, падающие подобно звездам на обочину.
Драго, по придорожной полосе, по выходу в Дамаск, весь кипящий и прохладный, весь в перьях и сожалениях — все эти сигналы обращались в беспорядочное бегство, словно ток через схематические диаграммы наших внутренностей, те исписанные лодки, у которых оторвало дно, что смывают нас обратно на берег.
Отсюда я могу видеть свою армаду. Я собрал все письма, что я тебе когда–либо хотел послать, если бы я когда–нибудь добрался до материка, но вместо того я собрал их в рюкзак и раскидал по пляжу. Затем я взял каждую и свернул их в кораблики. Я свернул тебя в множество изгибов и затем, пока солнце садилось, я отправил флот в плавание. Разбитый на 21 обломок, я отправил тебя в Атлантику и теперь я сижу здесь, наблюдая, как вы все тонете.
Боль в моей ноге на пару минут ослепила меня, когда я изо всех сил взбирался вверх по скале. Я проглотил очередную горсть обезбаливающего и теперь чувствовал себя почти ясно. Остров вокруг меня отступил во мглу, в то время как луна, кажется, сошла в мою ладонь, чтобы вести меня. Я мог видеть широкую черную линию инфекции, достигающую мое сердце от пояса на моих брюках. Сквозь фугу, весь этот мир как срезанный путь, с низин к антенне.
Я начал свое путешествие на бумажном кораблике без днища, я полечу на нем на Луну. Я был согнут по линии со временем, ослабел лист жизни. Сейчас, ты остановился на противоположной стороне листа, я вижу твои следы из чернил, которые впитываются через волокна растительной целлюлозы. Когда лист пропитывается водой и клетки разрушаются — мы перемещаемся. Когда этот бумажный самолетик покинет край обрыва и высечет параллельные тропы в пара в темноте — мы будем вместе.
Если бы «Знакомый» пережил это, он бы понял, что, как и я, сам был собственной границей между землей и водой. И в то время, как я стал этим островом, он превратился в его сифилис, отступая в горящие синапсы, камни, инфекцию.
Изогнутый назад, как ноготь, как заусенец, как утопающий человек цепляющийся за спасательный круг, выброшенный на заброшенный берег под луной, такой сломанной, как раздробленное крыло. Мы разбились, мы летели и остановились, эти никуда не годные обезболивающие, эта форма не постоянна. Я отправлюсь в полет.
Ослепший от паники, оглохший от рева огородившего его траффика, его сердце остановилось по дороге в Дамаск. Драго, присевший у обочины, съежившийся словно чайка, словно окровавленная чайка. Бесполезный и приговоренный словно сифилисный картограф, умирающий пастух, зараженная нога, камень в почке, блокирующий движение на автостраде. Он не был пьян, он вовсе не был пьян. Все его дороги, и тоннели, и пути вели к этому моменту столкновения. Это не отмеченное естественное состояние: он не должен был там сидеть со всеми его химикатами и диаграммами схем, он вообще не должен был там сидеть.
Мы оставим сдвоенные следы пара в воздухе, белые линии, выгравированные на этих скалах.
