Эти пастухи были богобоязненным народом. Их отношения не знали любви. «Знакомый» рассказывал мне, что у них была одна Библия, передававшаяся по кругу в строгом порядке. Эту книгу выкрали путешествующие монахи в 1776 году, остров же двумя годами ранее был пастухами покинут. Иногда я удивляюсь, как они смогли воплотить главы и стихи в камне и траве, создав географию с религиозной значимостью. Значит, они действительно могли гулять по Библии и наполняющим ее противоречием?
Я встретил Драго. Я совершил свое маленькое паломничество. Дамаск — мой маленький дом на окраине Одессы. Мы пили кофе у него на кухне, пытаясь найти общий язык. И даже осознавая, что я прибыл не в поисках извинений, первопричины или воздаяния, он по–прежнему не находил себе места в своих волнениях, словно под кайфом или в бреду. Ответственность превратила его в старца: как и все мы, он давно перешагнул все мыслимые границы жизни.
Я бы оставил тебе подарки за убежищем, в этом временном месте между утесом и пляжем. Я бы оставил тебе хлеб и рыбу, но рыбные запасы кончились и у меня хлеба не осталось. Мы бы поплыли с тобой обратно на твою родную землю в лодке без дна, но я боюсь, что мы сойдем с ума от болтовни морских существ.
Он все еще утверждал, что он не пьян, а устал. Я не могу судить или различать что–то теперь. Я был пьяным, когда я оказался здесь, и уставшим. Я взобрался по тропе на утес в практически полной темноте и прилег в бухте, где траулер лежит брошенным на пляже. Только к рассвету я увидел хибару и решил приостановиться здесь. Я ожидал, что антенна и передатчик находятся в погодоустойчивой коробке где–то на горе. Коробка дышала неровным постоянством, как и все здесь, эрозия, кажется, покинула эти края навсегда.
Я объездил участок М 5 уже более 21‑го раза, но хотя у меня есть все отчеты и все свидетели и я перерыл все связи по миллиметру, используя карту военно–топографической съемки, я все равно не могу найти положение. Ты бы подумал, что там могли бы быть метки в качестве обозначений. Это где–то между поворотом на Николаев и сервисом Welcome Break. Но хотя я всегда наблюдаю это в зеркале заднего вида, я все еще не могу вытащить это на берег.
Там должно быть отверстие в днище лодки. Как иначе новые отшельники прибыли?
У меня были камни в почках и ты навестил меня в больнице. После операции, когда я еще не до конца отошел от анестезии, твои очертания и речь были словно размыты. Теперь мои камни совершили побег, и выросли в остров, а ты оказался мраком на машине пьяного.
Я начал свое восхождение по безветренному склону с западной стороны. Солнце на закате было похоже на огненный глаз, сжимавшееся под светом докторского фонарика. Моя шея болит от постоянного вытягивания головы для того, чтобы не терять свет антенны. Я должен посмотреть вниз, следовать дорожке, ведущей под остров к новому началу.
Убежище было построено здесь в начале 17‑го века. К тому времени пастухи стали отдельной специальностью. Первого пастуха звали Якобсон, он происходил из рода мигрировавших скандинавов. Местные не считали его скотоводом. Он приходил сюда каждое лето, строил убежище, надеясь в конечном счете, что подняв хозяйство, он обеспечит себя, жену и потомков. Записи «Знакомого» гласят, что это не вышло: он подхватил лихорадку от дойных коз и скончался спустя два года после окончания работ. И даже не было никого, чтобы вырезать эпитафию на белом утесе.
Три баклана видны сквозь сумрак, они парят в воздухе. Этот дом, построен из камня давно умершим пастухом. Содержимое: моя раскладушка, печь, стол, стулья. Моя одежда, мои книги. Пещеры, что испещряют желудок этого острова, голодны. Мой желудок голоден. Эта кожа, эти органы, это увядающее зрение. Когда иссякнет батарея моего фонарика, я спущусь в пещеры, ведомый лишь свечением.
В сноске редактор подмечает, что в этом месте «Знакомый» сошел с ума, так как сифилис прорывался в его систему словно пьяный водитель. Ему нельзя доверять — многое из того, что он говорит — безосновательно. И хотя он действительно рисует красочную картину, многое могло бы быть сказано им в пылу лихорадки. Но я был здесь и знаю, так же как и «Знакомый», что это место всегда наполовину придумано. Даже в здоровом глазу скалы и пещеры мерцают и размываются.
Они нашли Якобсона ранней весной, оттепель только наступила. Хотя он был мертв уже почти 7 месяцев, его тело было заморожено вплоть до нервов и даже не начало разлагаться. Все жило вокруг него: маленькие цветы тянулись к слабому солнцу, козы приспособились жить без пастуха и свободно гуляли по долине. «Знакомый» докладывает, что они разорвали тело в страхе и с отвращением бросили в шахту, но я не могу согласится с этой историей.
