«Бросим кости», — предлагает Нильс-Мартин. Он хватает стопку, яростно встряхивает и опрокидывает на стол. Кто-то из девушек ахает. «Две шестерки! — выкрикивает Нильс-Анерс, который невольно повторил все движенья отца. — Две шестерки не перешибешь!»
Стопку берет кузнец. Он трясет ее обеими руками, под холщовой рубахой у него вздуваются мышцы. Он обрушивает стопку на столешницу с такой силой, что дерево дает трещину: «Смотри!»
Нильс-Мартин протягивает руку и снимает стопку. Перед ним три кубика: шестерка, шестерка — и единица, ибо один кубик раскололся надвое.
Зала всколыхнулась. Нильс-Анерс влез на скамью, он размахивает руками и пихает ногой Нильса-Олава, — тот спит, уронив голову на стол. Люди повскакивали со своих мест, вытягивают шеи, таращатся. Пастор, отлучившийся по нужде, натыкается в дверях на кузнеца с Изелиной. Из-за овального стола выходят пасторова кузина, пошлинник и Малене. «Срамотища!» — шипит Малене. Она подбегает к Нильсу-Олаву и принимается его расталкивать. Кузина не спеша проплывает мимо и останавливается возле Нильса-Мартина. Придерживая левой рукою бусы, правой она смахивает кости на пол, после чего круто поворачивается, намереваясь уйти. Что и говорить, женщина она видная, в теле. Нильс-Мартин тяжело поднимается — и хвать ее за талию. «А ну давай! — кричит он музыканту, который как ни в чем не бывало стоит в обнимку со своей скрипкой. — Тряхнем стариной!» И раз-два-три, раз-два-три. Кузина упирается и держится так, точно проглотила штырь, но он кружит ее и кружит до тех пор, пока она не отдается мелодии. Раз-два-три, раз-два-три. Танцуют едва ли не все. Пастор прочистил горло и хотел было обратиться к присутствующим со словами увещевания, но его оттирают в угол. Пошлинник украдкой плеснул на донышко. У него трясутся руки и подергивается веко. Ему необходимо выпить, может, тогда он и придет в себя.
Йоханна задремала, сидючи в кресле, она даже не поняла толком, из-за чего загорелся сыр-бор. А молодые давным-давно отправились домой, прихватив попугая.
Майя-Стина уже и не помнила, когда в последний раз видела такое ясное ночное небо и такие крупные звезды. «Это к северному ветру. К холодам», — сказала она Томасу и приклонилась головою к его плечу. Пока они рука об руку поднимались на Гору, Майя-Стина напевала: «На небе звезды большие сияют — северный ветер они предвещают. Маленьких звездочек высыпет много — южному ветру открыта дорога».
Попугай вздумал было подпевать, да вот незадача: петь-то он не умел.
Наутро Нильс-Мартин хватился, а Изелины и след простыл. И кузнеца след простыл, вдобавок он разорил свою кузницу. Кое-кто считал, что кузнец втайне довел-таки свое изобретенье до ума. Ну а что касаемо затей Нильса-Олава, кузнец и не думал брать их в соображение, у него у самого голова на плечах. Очень ему было нужно, чтобы кто-то мешался, когда он выделывал лодку, которая плавает под водой, или что он там еще мастерил. Нильс-Анерс уверял, будто раным-рано, выйдя по малой нужде на двор, он видел, как на берег спускалась по воздуху чудная махина, она напоминала не то здоровущую камбалу, не то макрель. Из-под нее будто бы торчали Кузнецовы ноги. Жалко, за туманом не удалось разглядеть. Всерьез эти россказни никто не принял. Дело-то было после свадьбы, — видать, у Нильса-Анерса у самого еще не прошел туман в голове.
Мариус хранил молчание. Как раз в ту пору он обнаружил, что умеет двигать ушами, и самозабвенно предавался этому занятию. Забравшись в местечко поукромнее, он шевелил ушами и забавлялся металлическим кругляшом, который достался ему от кузнеца. Кругляш этот был непростой: то он вырастал с чайную чашку и оттопыривал карман, то ужимался и делался таким малюсеньким, что Мариус зажимал его между большим и указательным пальцами. Мариус шевелил ушами, ковырял в носу и размышлял: а ну как и люди могут становиться карликами да исполинами?
Нильс-Олав был глубоко уязвлен. Кузнец, правда, оставил ему кой-какой инструмент, но на что он ему сдался? Главное ведь — воспарить духом! Когда они сидели у кузнеца и тот потчевал его водкой, Нильсу-Олаву мнилось, что он вырастает в исполина, пробивает головою крышу и вот уже стоит, попирая ногами Остров, и дотягивается до звезд. А теперь силы у него поиссякли, весь он как-то умалился, усох. Малене же, напротив, раздалась еще больше. Она по-прежнему учила мужа уму-разуму и шугала его почем зря.
А вот Нильс-Мартин и не думал убиваться из-за того, что Изелина променяла его на кузнеца, он лишь досадовал, что вместе с нею исчез ларец с жемчугами и рубинами. «Не знаю, на какой там посудине они удрали, все равно на воде ей долго не продержаться. Обидно, если ларец пойдет ко дну. Я как раз собирался подарить Йоханне на день рожденья кольцо, но чему быть, того не минуешь».
Что верно, то верно. Да и Йоханне подарки уже ни к чему, — ее только что схоронили.
День выдался на диво. Ни ветерка. Ни облачка. Солнце мирно светит над ослепительно синим морем. Синева, голубизна, золотистое солнце. Белый песок. Зеленые холмы. Как необъятен мир. И какая в нем царит тишина.
