Поначалу ей это было и невдомек. Она относилась к нему точно так же, как к младшим его братьям и сестрам, которые стали совсем уже взрослыми: была с ним ласкова, иной раз над ним подтрунивала. А вот о деревьях и травах она слушала с интересом — чего он только о них не знал! Когда Майя-Стина приходила к пастору, Томас частенько наведывался на кухню: сядет, бывало, на табурет, раскачивается и смотрит, как она управляется с кипящими горшками или, закатав рукава, вымешивает своими пухлыми ручками тесто. Раз летним вечером он предложил: а не прогуляться ли им после того, как она вернется на Гору и обиходит Йоханну?
Они встретились на закате. Солнце медленно садилось за море. В вышине сгущались лиловые сумерки и, опускаясь, гасили золотистые облака, отороченные понизу ярко-синей каймой. Пока они брели по дюнам, солнце село, облака погасли, а синяя кайма вспламенилась. Они вышли на пустошь, к молодому лесочку. В ветвях тихо шелестел ветер, сами же деревца молчали. «Здесь ольха, береза и тополь, — сказал Майе-Стине Томас — А еще я хочу высадить дуб. Он растет долго, но без него эта мелюзга песок не одолеет. А за дюнами будет сосняк».
В ноздри Майе-Стине тотчас ударил запах смолы и хвои. Ей представилось, будто она идет по тропинке, усыпанной шишками и бурыми иглами. Она идет, а тропинке не видно конца. По обеим сторонам черной стеной — низкие сосенки.
«Ты о чем задумалась? — спросил Томас — Ты сейчас где‑то далеко-далеко».
Ветер посвежел, Майе-Стине стало зябко, и она легонько прижалась к Томасу. Тело его грело даже через рубашку. На нее пахнуло юностью и чистотой.
«Ясень и береза куда красивее, — сказала она. — Ты их тоже сажай».
«Я посажу все, что ты хочешь. — Он нерешительно взял ее за руку и качнул раз-другой. — Все, что хочешь».
Рука ее было дернулась. А потом ладонь раскрылась, и пальцы их переплелись. Ее мизинец тихонько поглаживал его запястье. Томас знал, Майя-Стина старше его. Но разве это имеет значение? Она такая маленькая и нежная. Ему вдруг захотелось упасть на колени и зарыться лицом в подол ее платья.
«Ясени, — повторила Майя-Стина, — не такие кряжистые, как дуб, зато у них сильные корни. Хоть они и тянутся к небу, а за землю держатся крепко».
Весть о том, что Майя-Стина выходит за пасторова Томаса, кое-кого в городке раздосадовала. Многие помнили ее еще сопливой девчонкой, — она только-только нанялась к новому пастору. Правда, тех, кто доподлинно знал ее возраст, можно было пересчитать по пальцам, но уж Малене‑то память пока не отшибло: когда Томас появился на свет, Майя-Стина была около роженицы.
Ну а Нильс-Мартин несказанно обрадовался и пообещал, что устроит пир на весь мир.
В новом доме Нильса-Мартина справляют свадьбу. На почетном месте в удобном кресле сидит в окружении женщин Йоханна. Рядышком — попугай в золоченой клетке. Это одно красочное пятно. А вот и другое: Руфус в красной куртке с золотыми пуговицами; он появляется с подносом, уставленным кофейными чашками. В целом же царит черный цвет. На пасторовой кузине — шелковое черное платье, до самого пояса свешиваются три нитки черного жемчуга. Майя-Стина тоже в черном платье, его оживляет лишь белый, с острыми концами, кружевной воротник. Праздничные одежды топорщатся.
Картина первая. По правую и левую руку от жениха и невесты за овальным столом восседают на мягких стульях женщины и именитые гости. Стол покрыт белоснежной скатертью, вся она состоит из квадратиков, соединенных кружевными прошвами. Из‑под скатерти выглядывают толстые, выгнутые, навощенные ножки стола, а из‑под черных суконных юбок и из черных же суконных штанин выглядывают ноги гостей. Одна нога в растерянности выбивает дробь. А над столом снуют руки. Они подносят чашки к жующим ртам. Они тянутся к тарелям с печеньями и пирожным. Чашки позвякивают. Неожиданно настает тишина. Глаза встречаются. Глаза опускаются долу. Пошлинник и пастор дружно прокашливаются. «А варенье это варится так…» — произносит пасторова кузина, повернувшись к Малене: в обществе принято поддерживать беседу.
Картина вторая. Гости оживленно переговариваются. Руфус в красной куртке направляется в противоположный конец залы, где за длинным столом расселись мужчины. Они поторапливают его криками — на подносе у него бутылки и стопки. Дым от трубок струйками плывет по зале. В распахнутые окна впорхнул ветерок и теребит белые занавеси. По простенкам кучками стоит молодежь — ждет, когда же начнутся танцы.
«Вот варенье и готово», — заключает, обмахиваясь рукой, пасторова кузина. Малене выпрямляет спину, а руки складывает на коленях. Все это время она не спускала глаз с длинного стола. Она боится, как бы Нильс-Олав опять не выставил себя на посмешище. Она бы подсела к нему, да нельзя. Ее место — здесь, за овальным столом.
