Йоханна покоится рядом с Акселем. Ее имя будет выбито на том самом камне, который она некогда ему поставила.
Провожающие вернулись на Гору. Народу столько, что в горнице всем не уместиться. Поэтому некоторые расположились прямо в дюнах. Майя-Стина и Руфус разносят кофе. Нильс-Мартин не отходит от пасторовой кузины и следит за тем, чтобы чашка ее была налита доверху. Чуть поодаль сидят Нильс-Олав с Малене и глядят на море. Нильс-Анерс лежит на спине, сдвинув на глаза шапку. Может, уснул. А может, просто не обращает внимания на трех упитанных девчушек, которые украшают его башмаки бледно-розовыми вьюнками. Остальные ребятишки обступили Мариуса. Они должны увериться, а вправду ли он умеет шевелить ушами.
Мать Малене, Анна-Кирстина, сидит в горнице, куда ее привели под руки. Второго ее мужа давно уже нет в живых. Она сильно огрузла и еле передвигается. Она думает о том, что скоро придет и ее черед. На миг перед глазами ее встает Элле, с которой она перестала разговаривать после дознания в ратуше. Кто знает, жива ли еще сестра? Анна-Кирстина протягивает чашку, и ей подливают кофе. Слава богу, в жизни есть еще маленькие радости.
Томас стоит в дверях и с нежностью смотрит на Майю-Стину, которая обносит собравшихся кофе. «Вот Йоханна и ушла, — говорят все, как один. — Хорошая была женщина».
Майя-Стина жила с Томасом долго и счастливо, у них даже народился ребенок, это была крошечная девочка, которую назвали Анной-Хедвиг — в честь бабушки по отцовской и прабабки по материнской линии.
Подрастала Анна-Хедвиг — поднимался молодой лесок. Как Томас и предсказывал, ольха и тополь большей частью посохли, а вот березки принялись; дубовая же рощица, которую он насадил вместе с Руфусом на юго-восточной окраине пустоши, до того разрослась, что дубки подступили к Руфусовым посадкам. Сосенки по северным склонам дюн захирели и ощетинились сухими бурыми ветками, зато на восточном побережье вымахал целый лесок. Кое-где кусты с полевыми травами заглушили даже песчаную осоку и волоснец. В палисадниках зазеленели плодовые деревья, целебные травы и многолетники. По весне Остров весь был усыпан белым цветом, облетавшим с яблонь и слив. Летом воздух напитывался терпким ароматом шиповной розы. Дом на Горе утопал в шиповнике. Дети распевали: «Ходит да бродит монах по лугам долгими летними днями»; им уже не нужно было объяснять, что значит «срывает он розы» и «спелую ягоду тоже берет». И штормило куда меньше. И песок наконец остановился.
Анна-Хедвиг той порой превратилась в пригожую, улыбчивую девочку. В серых глазах у нее вспыхивали желтые искорки, правда, в одном было два зрачка. А вообще она походила на ангелочка: правильный овал лица, точеная фигурка, а кожа и волосы еще светлее, чем у Томаса. Отец, дед и Руфус порядком ее баловали. Руфус сажал белокурую малютку к себе на плечо и расхаживал с ней по всему Острову, научая выговаривать названья вещей, — точно так же учили его самого. Он подарил Анне-Хедвиг зеленую леечку, и вдвоем они поливали в Майи-Стинином садике цветы и бузинное дерево. Жители городка, терявшиеся в догадках относительно его происхождения и дикого нрава, попривыкли к этой несообразной парочке и признали Руфуса если и не вполне человеком, то, во всяком случае, существом безобидным, которое Господь в своей премудрости наделил людским обличьем и даром слова. Когда умер Нильс-Мартин — на восьмидесятом году жизни, так и не потеряв надежды уломать чопорную пасторову кузину, — Руфус перебрался к Томасу и Майе-Стине. Он был неразговорчив, зато не гнушался никакой работы.
Не успел Руфус обосноваться на Горе, как с попугаем, что по-прежнему сидел в своей золоченой клетке и надменно взирал на мир желтыми глазищами, стало твориться что‑то несусветное. Покойная Йоханна, та подолгу с ним беседовала, и он не только перенял ее кашель, о чем уже упоминалось, но и затвердил любимые ее присловья, кои и изрекал время от времени, хлопая крыльями. Кроме «Чему быть, того не минуешь», он любил повторять: «Без терпенья нет спасенья», «Тянется дерево, да выше себя не вырастет», «Все хорошо в меру», напоминая домочадцам и их гостям о человеческой доле. Но вот на Горе поселился Руфус, и попугай стал разговаривать на неведомом языке, взывая к Руфусу с необыкновенным жаром. «Кахва ти! — повелительно выкрикивал он, бегая по клетке и кидаясь на прутья. — Кахва ти! Аиту фунику!»
На призывы попугая Руфус отвечал мрачными взглядами и нередко занавешивал клетку. Он упорно отказывался перевести, что кричал попугай, хотя, судя по всему, прекрасно понимал его, и уж конечно, «кахва ти» никак не могло означать «все хорошо в меру», пусть даже и на чужом языке. Когда попугай впадал в неистовство, Руфус принимался ходить взад-вперед по горнице. Майя-Стина выбегала из кухни, вытирая руки о передник, и умоляла Руфуса присесть, а то у нее голова идет кругом. Он же смотрел на нее невидящими глазами и продолжал мерить шагами горницу.
