«Бросим кости», — предлагает Нильс-Мартин. Он хватает стопку, яростно встряхивает и опрокидывает на стол. Кто‑то из девушек ахает. «Две шестерки! — выкрикивает Нильс-Анерс, который невольно повторил все движенья отца. — Две шестерки не перешибешь!»
Стопку берет кузнец. Он трясет ее обеими руками, под холщовой рубахой у него вздуваются мышцы. Он обрушивает стопку на столешницу с такой силой, что дерево дает трещину: «Смотри!»
Нильс-Мартин протягивает руку и снимает стопку. Перед ним три кубика: шестерка, шестерка — и единица, ибо один кубик раскололся надвое.
Зала всколыхнулась. Нильс-Анерс влез на скамью, он размахивает руками и пихает ногой Нильса-Олава, — тот спит, уронив голову на стол. Люди повскакивали со своих мест, вытягивают шеи, таращатся. Пастор, отлучившийся по нужде, натыкается в дверях на кузнеца с Изелиной. Из‑за овального стола выходят пасторова кузина, пошлинник и Малене. «Срамотища!» — шипит Малене. Она подбегает к Нильсу-Олаву и принимается его расталкивать. Кузина не спеша проплывает мимо и останавливается возле Нильса-Мартина. Придерживая левой рукою бусы, правой она смахивает кости на пол, после чего круто поворачивается, намереваясь уйти. Что и говорить, женщина она видная, в теле. Нильс-Мартин тяжело поднимается — и хвать ее за талию. «А ну давай! — кричит он музыканту, который как ни в чем не бывало стоит в обнимку со своей скрипкой. — Тряхнем стариной!» И раз-два-три, раз-два-три. Кузина упирается и держится так, точно проглотила штырь, но он кружит ее и кружит до тех пор, пока она не отдается мелодии. Раз-два-три, раз-два-три. Танцуют едва ли не все. Пастор прочистил горло и хотел было обратиться к присутствующим со словами увещевания, но его оттирают в угол. Пошлинник украдкой плеснул на донышко. У него трясутся руки и подергивается веко. Ему необходимо выпить, может, тогда он и придет в себя.
Йоханна задремала, сидючи в кресле, она даже не поняла толком, из‑за чего загорелся сыр-бор. А молодые давным-давно отправились домой, прихватив попугая.
Майя-Стина уже и не помнила, когда в последний раз видела такое ясное ночное небо и такие крупные звезды. «Это к северному ветру. К холодам», — сказала она Томасу и приклонилась головою к его плечу. Пока они рука об руку поднимались на Гору, Майя-Стина напевала: «На небе звезды большие сияют — северный ветер они предвещают. Маленьких звездочек высыпет много — южному ветру открыта дорога».
Попугай вздумал было подпевать, да вот незадача: петь‑то он не умел.
Наутро Нильс-Мартин хватился, а Изелины и след простыл. И кузнеца след простыл, вдобавок он разорил свою кузницу. Кое‑кто считал, что кузнец втайне довел‑таки свое изобретенье до ума. Ну а что касаемо затей Нильса-Олава, кузнец и не думал брать их в соображение, у него у самого голова на плечах. Очень ему было нужно, чтобы кто‑то мешался, когда он выделывал лодку, которая плавает под водой, или что он там еще мастерил. Нильс-Анерс уверял, будто раным-рано, выйдя по малой нужде на двор, он видел, как на берег спускалась по воздуху чудная махина, она напоминала не то здоровущую камбалу, не то макрель. Из‑под нее будто бы торчали Кузнецовы ноги. Жалко, за туманом не удалось разглядеть. Всерьез эти россказни никто не принял. Дело‑то было после свадьбы, — видать, у Нильса-Анерса у самого еще не прошел туман в голове.
Мариус хранил молчание. Как раз в ту пору он обнаружил, что умеет двигать ушами, и самозабвенно предавался этому занятию. Забравшись в местечко поукромнее, он шевелил ушами и забавлялся металлическим кругляшом, который достался ему от кузнеца. Кругляш этот был непростой: то он вырастал с чайную чашку и оттопыривал карман, то ужимался и делался таким малюсеньким, что Мариус зажимал его между большим и указательным пальцами. Мариус шевелил ушами, ковырял в носу и размышлял: а ну как и люди могут становиться карликами да исполинами?
Нильс-Олав был глубоко уязвлен. Кузнец, правда, оставил ему кой-какой инструмент, но на что он ему сдался? Главное ведь — воспарить духом! Когда они сидели у кузнеца и тот потчевал его водкой, Нильсу-Олаву мнилось, что он вырастает в исполина, пробивает головою крышу и вот уже стоит, попирая ногами Остров, и дотягивается до звезд. А теперь силы у него поиссякли, весь он как‑то умалился, усох. Малене же, напротив, раздалась еще больше. Она по-прежнему учила мужа уму-разуму и шугала его почем зря.
А вот Нильс-Мартин и не думал убиваться из‑за того, что Изелина променяла его на кузнеца, он лишь досадовал, что вместе с нею исчез ларец с жемчугами и рубинами. «Не знаю, на какой там посудине они удрали, все равно на воде ей долго не продержаться. Обидно, если ларец пойдет ко дну. Я как раз собирался подарить Йоханне на день рожденья кольцо, но чему быть, того не минуешь».
Что верно, то верно. Да и Йоханне подарки уже ни к чему, — ее только что схоронили.
День выдался на диво. Ни ветерка. Ни облачка. Солнце мирно светит над ослепительно синим морем. Синева, голубизна, золотистое солнце. Белый песок. Зеленые холмы. Как необъятен мир. И какая в нем царит тишина.
